Истории на ночь...продолжение

Истории На Ночь...продолжение
вчера в 15:02

Вера Павловна в третий раз за полчаса поправляла бахрому на льняной скатерти. Нитки лежали ровно, белые к белым, но пальцы всё равно перебирали их — цеплялись за узелки, тянули, разглаживали. Если остановить руки, в груди сразу начинало неприятно, пусто гудеть, как в остывшей трубе.

Напротив сидела Лена. Она обхватила ладонями чашку с давно остывшим чаем с чабрецом и смотрела куда-то в узор клеёнки, просвечивающий сквозь редкий лён.

— Ты молчишь так, будто я у тебя взаймы прошу, — сказала Вера Павловна и положила ладони поверх бахромы, прижимая её к краю стола. Спина у неё при этом выпрямилась, стала деревянной. — Полгода человек рядом с тобой крутится. Ключи, небось, уже от твоей квартиры имеет. А мать родная даже фамилии его толком не знает. Это, по-твоему, по-людски? Я тебя вырастила, ночей не спала, а теперь я кто? Соседка по тамбуру? А если он проходимец? Мало ли сейчас таких, которые к городским девочкам с квартирами пристраиваются!

— Мам, ты не фамилию его хочешь узнать, — тихо отозвалась Лена, не поднимая головы. — Ты хочешь найти, к чему придраться. Это разные вещи.

— А кому ещё придираться, если не матери? Тебе же глаза застило! Прибежишь раз в две недели, посидишь как на иголках, чаю глотнёшь — и к двери. А я тут одна между четырёх стен хожу. Хоть бы раз спросила, как у матери давление. Ты вообще помнишь, что я живая?

— Помню, мам.

— И не стыдно тебе?

Лена наконец подняла взгляд. Лицо у неё было спокойное, чуть сероватое от усталости — той особенной, глухой усталости, которая копится годами, когда человек заранее знает каждую реплику собеседника на пять шагов вперёд и давно перестал надеяться на другой исход.

— Мам, мне не стыдно. Мне тяжело, — Лена разжала пальцы и отодвинула чашку. Фарфор сухо звякнул о блюдце. — Я ещё в метро, за три станции до твоей, начинаю придумывать, как отвечать. Вхожу, двадцать минут говорим про погоду и квитанции за свет, а потом начинается допрос. Скажу, что у нас всё хорошо, — ты поджимаешь губы. Скажу, что мы заняты на работе, — ты хватаешься за сердце и идёшь за каплями. Я к тебе как на комиссию езжу.

— Так не езди на комиссию! Приведи человека в дом, покажи матери, как положено в нормальных семьях, — и никто тебе слова поперёк не скажет!

— Хорошо, — Лена медленно поднялась из-за стола. — В субботу. К трём часам мы приедем. Хватит тебе времени?

Лицо Веры Павловны дрогнуло и перестроилось в одну секунду. Только что перед Леной сидела пожилая, обиженная женщина с опущенными уголками губ, и вдруг в глазах вспыхнул сухой, лихорадочный блеск, плечи развернулись, подбородок взлетел вверх. Было в этой мгновенной перемене что-то неживое, пугающе механическое.

— В субботу? В три? — она уже не смотрела на дочь, её взгляд скользил по кухонным шкафчикам, проверяя запасы. — Надо же заранее предупреждать. Я тогда утку возьму на рынке. Или он утку не ест? Жирное, может, не любит? Я могу судака запечь, под сметанной корочкой, как Аркадий любил. Или пирог с курагой поставим?

— Он всё ест, мам. Не нужно устраивать банкет на десять персон.

— Что значит «не нужно»? — Вера Павловна даже обиделась. — Ко мне в дом впервые заходит будущий зять, а я ему магазинное печенье выставлю? Нет уж, пусть посмотрит, из какой ты семьи. Пусть видит, какая у тебя мать хозяйка!

Лена смотрела, как мать уже достаёт из буфета блокнот для списка покупок, и внутри у неё привычно, без всякой боли, шевельнулось старое воспоминание. Кухня всегда пахла ванилью, топлёным маслом и укропом. Только пахло всё это не для неё.

Аркадий Георгиевич, её отец, был старше матери на двадцать два года. Высокий, грузный, с вечным покашливанием человека, который всю жизнь проработал на кафедре в старом сыром корпусе и привык, чтобы вокруг него говорили вполголоса. В их трёхкомнатной квартире всё вращалось вокруг его расписания, его мигреней, его диеты номер пять и его послеобеденного отдыха.

Лена рано усвоила правила этого дома. Не хлопать дверью. Не включать свет в коридоре после десяти вечера, потому что полоска под дверью спальни мешает папе уснуть. Не лезть с разговорами, когда мама гладит папины сорочки — а гладила она их по сорок минут каждую, отпаривая воротнички до хруста.

У Лены была своя узкая комната бывшей прислуги за кухней, с окном во двор-колодец. Там стояла кровать, письменный стол и полка с учебниками. Её не били, не ставили в угол, не лишали сладкого. На столе всегда стояла тарелка супа, в шкафу висело вычищенное осеннее пальто, а на зиму вовремя покупались тёплые сапоги. Просто она существовала в этом доме как фикус на подоконнике: его аккуратно поливают по средам, протирают листья от пыли, но никому не придёт в голову спросить, о чём он думает.

Когда Лене было двенадцать, у неё в школе разболелся живот — резко, до холодного пота. Школьная медсестра позвонила им домой. Трубку взяла мама. Лена лежала на клеёнчатой кушетке в медкабинете и слышала, как медсестра громко говорит в трубку: «Да, подозрение на аппендицит, нужно забрать девочку и ехать в приёмный покой». Потом была пауза, и медсестра растерянно переспросила: «Как — давление у мужа? Но ребёнок же пополам сгибается...» В больницу Лену тогда отвезла соседка по лестничной клетке, тётя Галя. Аппендицит не подтвердился, оказалось — просто спазм, но когда вечером Лена вернулась домой, в квартире пахло камфорой, и мама укоризненно шепнула ей в прихожей: «Тише разувайся, отец из-за твоих фокусов весь вечер с тахикардией лежит, еле отпоила».

Тогда Лена не заплакала. Она вообще редко плакала. Обижаются тогда, когда ждут тепла, а её никто не обманывал — ей тепла никогда не обещали. Была папина гипертония, папины гранты, папины поездки в Кисловодск, куда родители всегда уезжали вдвоём в бархатный сезон, оставляя Лену на попечение тёти Гали. И была мама — верная тень, жрица чужого нездоровья, для которой мир сузился до размеров тонометра и таблетницы по часам.

Аркадий Георгиевич угасал долго, четыре года, после тяжёлого инсульта. Вера Павловна несла это как знамя. Она спала по четыре часа в сутки, ворочала тяжёлое, непослушное тело мужа, ругалась с поликлиникой за бесплатные пелёнки и бесплатных неврологов, хотя деньги в семье водились. Когда в реанимации пожилая санитарка сочувственно сказала ей: «Идите домой, дочка, поспите, дедушка ваш под присмотром», Вера Павловна устроила такую истерику, что сбежалось всё отделение. Она кричала, срывая голос на визг, что это не дедушка, что это её муж, профессор, что она его на ноги поставит, а им всем только бы похоронить человека поскорее. Лена стояла тогда у окна с пакетом апельсинов и смотрела на багровое, искажённое лицо матери. Ей не было ни стыдно за этот крик, ни жалко отца. Внутри стояла звонкая, вымороженная пустота.

Отец умер в ноябре. Веру Павловну на кладбище держали под руки двое коллег с кафедры, она оседала в мокрый снег и выла так, что люди с соседних аллей оборачивались.

А ровно через сорок дней, убрав со стола поминальную кутью и вымыв последнюю рюмку, она подняла глаза на Лену — и будто впервые увидела её в комнате. Так в пустой квартире после переезда взгляд вдруг натыкается на забытый на антресолях чемодан: надо же, лежит, пылится, надо его куда-то приспособить.

С того вечера жизнь Лены превратилась в бесконечный отчёт. Пять звонков в день. Почему не брала трубку три минуты? С кем стояла у метро? Почему голос хриплый — без шарфа ходила? Я звонила тебе на работу, сказали, ты на выезде, — на каком таком выезде в шесть вечера?

Когда в жизни Лены появился Костя, она скрывала его четыре месяца. Берегла его, берегла себя, берегла ту тишину, которая впервые в жизни появилась у неё по вечерам, когда можно было просто сидеть с человеком на диване, пить чай и молчать без напряжения. Но Вера Павловна каким-то звериным чутьём уловила перемену — по тому, как дочь стала реже задерживаться у неё по выходным, по случайной улыбке, по новому шарфу. И когда Лена наконец призналась, мать восприняла это не как новость, а как личное ограбление. Костя заочно стал врагом номер один: чужаком, который пришёл на готовое, чтобы отнять у вдовы последнюю собственность.

— Мам, я прошу тебя только об одном, — сказала Лена, уже стоя в прихожей и застёгивая пальто. — В субботу без театра. Не нужно проверок на вшивость, не нужно рассказов про то, какие сейчас все мужчины ненадёжные, и не нужно сравнивать его с папой. Костя спокойный, мягкий человек, он ни в чём перед тобой не виноват.

— Конечно, не виноват! — горько усмехнулась Вера Павловна, прислоняясь плечом к косяку. — Только мать у тебя во всём кругом виновата! Жила для семьи, душу вынимала, а теперь и слова сказать не смей в собственном доме!

— Мам, я не шучу. Мы осенью расписываемся. Я очень хочу, чтобы у нас с тобой остались нормальные человеческие отношения. Но если ты в субботу устроишь ему разнос, мы просто встанем и уйдём. И больше я сюда одна тоже не приду. Я не железная.

Вера Павловна осеклась. Рука её, поправлявшая воротник домашней кофты, замерла. На долю секунды с её лица слетела вся эта властная, обиженная спесь, и в выцветших глазах проступил чистый, детский ужас. Ужас перед пустой трёхкомнатной квартирой, где в большой комнате до сих пор тикают тяжёлые напольные часы Аркадия, а за стеной никого нет.

— Приходите, — глухо сказала она, глядя в пол. — Я всё поняла. В субботу к трём.

В субботу без пяти три Костя стоял на лестничной площадке четвёртого этажа и в третий раз перехватывал поудобнее бумажный свёрток с белыми пионами.

— Слушай, может, не надо было пионов? — тихо спросил он, косясь на обитую старым дерматином дверь. — Ты говорила, у неё от резких запахов голова болит.

— Пионы почти не пахнут, Кость, — Лена поправила ему лацкан пиджака и слабо улыбнулась. Ладони у неё были ледяные. — И если она захочет, у неё голова разболится даже от пластиковых цветов. Ты как, держишься?

— Я-то держусь, — он накрыл её холодные пальцы своей тёплой, широкой ладонью. — Я за тебя переживаю. У тебя пульс где-то в районе горла бьётся, я отсюда вижу. Запомни: чуть что пойдёт не так, ты мне просто мигни. Скажем, что мне срочно нужно на дежурство в архив, и уедем.

— В субботу вечером в реставрационную мастерскую? Она в жизни не поверит.

— А нам и не надо, чтобы она верила. Нам надо будет просто выйти за дверь. Звони давай, а то соседи решат, что мы замок вскрываем.

Дверь распахнулась прежде, чем отзвучал звонок. Вера Павловна стояла на пороге в своём парадном тёмно-синем платье с кружевным воротничком, с тщательно уложенными волосами, от которых пахло старым лаком «Прелесть», а из глубины квартиры тянуло печёным тестом, жареным луком и валерьянкой.

— Здравствуйте, Вера Павловна, — Костя чуть склонил голову и протянул цветы и коробку заварных пирожных из старой кондитерской на бульваре. — Меня Константин зовут. Спасибо, что пригласили.

Вера Павловна приняла букет с таким видом, словно принимала верительную грамоту от посла недружественной державы. Уголки её губ приподнялись ровно настолько, чтобы это можно было назвать улыбкой, но глаза при этом быстро, цепко обежали Костю сверху донизу: очки в тонкой оправе, чистые туфли, коротко остриженные ногти со следами тёмной грунтовки у кутикулы — въелась на работе, не отмылась до конца.

— Проходите, Константин, — пропела она неожиданно высоким, почти светским голосом. — И эклеры те самые принесли, надо же. Леночка подсказала, конечно, сам бы ни за что не догадался. Тапочки вон те берите, серые. Не бойтесь, их никто не носил, они гостевые, я их с весны держу.

Первые сорок минут за столом в большой комнате прошли как по нотам. Стол ломился: и судак под сметаной, и мясной рулет, и два салата в хрустальных ладьях, которые доставали из серванта только на Новый год и день рождения отца. Вера Павловна подкладывала Косте рыбу, подливала морс и вела допрос мягко, почти ласково, но с точностью следователя по особо важным делам.

Костя не тушевался. Отвечал спокойно, обстоятельно, без заискивания, но и без вызова. Тридцать четыре года, художник-реставратор в музее, параллельно ведёт детскую студию живописи. Родители живут под Ярославлем, в своём доме, отец — бывший агроном, мама — библиотекарша. Женат не был, кредитов нет, квартира двухкомнатная — осталась от деда, сейчас заканчивает там ремонт своими руками, поэтому переезд немного затянулся.

Лена видела, как с каждым его спокойным, развёрнутым ответом лицо матери каменеет. Ей было не за что уцепиться. Костя не хамил, не суетился, не ронял вилку, искренне хвалил судака и даже про гравюры на стенах сказал что-то уважительное и точное, отчего Вера Павловна на секунду растерялась. Ей нужен был враг — наглый, корыстный или хотя бы глупый, — а перед ней сидел взрослый, надёжный мужчина, который спокойно смотрел на её дочь с тёплой, чуть заметной полуулыбкой.

— Реставратор, значит, — протянула Вера Павловна, отставляя свою чашку и складывая руки на груди. — Красивая профессия. Тонкая. Мой покойный муж, Аркадий Георгиевич, тоже был человеком науки. Только наука, знаете ли, требует полного посвящения. Семью в таких делах тянет женщина. А вы о будущем как думаете? О детях, например? Леночке ведь уже двадцать девять скоро, не девочка.

Лена внутри сжалась. Вот оно. Пошло.

Костя аккуратно вытер руки салфеткой и положил её рядом с тарелкой. Взгляд у него оставался всё таким же ровным и доброжелательным.

— О детях мы с Леной говорим и очень их хотим, Вера Павловна, — ответил он. — Но давить на Лену или гнать лошадей из-за цифр в паспорте я не буду. Сейчас доделаем комнату, спокойно распишемся, съездим к морю в сентябре — Лена три года в отпуске не была. А там уж как бог даст. Главное, чтобы в доме было спокойно, тогда и ребёнку будет хорошо.

— В отпуск она не ездила! — голос Веры Павловны вдруг дал петуха, прорезалась знакомая металлическая нота. — А почему она не ездила, вы не спросили? Потому что у нас отец четыре года лежал! Потому что горе в семье было! Или у вас там, в ваших музеях, про долг перед родителями не рассказывают? Сейчас все умные стали: пожить для себя, на море съездить, обои переклеить! А о том, что старость рядом, что матери помощь нужна, — об этом никто не думает!

— Вера Павловна, мы от помощи не отказываемся, — мягко, но твёрдо сказал Костя. — Я в прошлые выходные предлагал Лене приехать, починить вам кран в ванной и балконную раму подтянуть, вы сами сказали, что чужих в доме не потерпите.

Вера Павловна побелела. Слово «чужих», произнесённое вслух им самим, сработало как искра. Она резко поднялась из-за стола, задев бедром край скатерти так, что звякнули бокалы.

— Лена, выйди со мной на кухню, — бросила она сухо, даже не глядя на зятя. — Тарелки надо сменить. Иди, поможешь матери.

Костя тоже приподнялся:

— Давайте я помогу...

— Сидите! — отрезала Вера Павловна. — Не мужское это дело — по чужим кухням с грязной посудой ходить. Лена, я кому сказала?

На кухне Вера Павловна не притронулась ни к одной тарелке. Она плотно притворила дверь со стеклянной вставкой, повернулась и схватила Лену за оба запястья. Пальцы у неё были сухие, цепкие и невероятно сильные для её возраста — Лене стало больно.

— Ты что делаешь со своей жизнью? — зашептала мать прямо ей в лицо, обдавая запахом мятных капель и корвалола. — Ты кого в дом привела? Ты глаза свои открой!

— Мам, пусти руки, мне больно, — Лена попыталась высвободиться, но мать только крепче сжала пальцы.

— Больно ей! А потом всю жизнь локти кусать не больно будет?! Он же скользкий! Ты слышала, как он разговаривает? Гладенько так, тихонько, ни за что не ухватишь! У него же расчёт на лбу написан! «Как бог даст», «на море съездим»... Да он тебя вокруг пальца обведёт и фамилии не спросит! У него руки в краске, он ремесленник, обслуга музейная, а смотрит так, будто он тут хозяин!

— Мам, отпусти меня.

— Ты меня не слышишь! — Вера Павловна тряхнула её за руки. — Я жизнь прожила, я людей вижу. Такие тихие хуже всех. Сначала вежливый, потом тебя от матери отрежет, в квартиру влезет, детей против меня настроит!

— Отпусти.

Лена сама удивилась своему голосу. Он прозвучал ровно, без дрожи.

Пальцы матери разжались.

— Ты сейчас не про него говоришь, — сказала Лена, потирая запястья. — Ты про свой страх говоришь. Но оскорблять Костю и хватать меня ты не имеешь права.

— Ах, оскорблять! Да я спасти тебя пытаюсь!

Из комнаты донёсся короткий звон.

Обе вздрогнули.

Костя стоял у серванта, а на ковре белели осколки фарфоровой балерины.

— Простите, — сразу сказал он. — Дверцу задел. Я всё соберу.

Лицо Веры Павловны вытянулось.

— Это Аркадий из Риги привёз... — шёпотом проговорила она. — Сорок лет стояла.

Лена уже увидела, как сейчас начнётся привычный ураган, но Костя спокойно присел, собрал крупные осколки в салфетку и выпрямился.

— Я виноват. Мне очень жаль.

— Жаль ему, — голос Веры Павловны сорвался. — Для вас всё просто: пришёл в чужой дом, сломал, извинился! Кто вы такой вообще?

— Я позволила ему прийти, — сказала Лена.

В комнате стало тихо.

— Значит, так, — медленно проговорила мать, поворачиваясь к ней. — Мужик появился — мать уже лишняя.

— Не лишняя. Но и не хозяйка моей жизни.

— А моя жизнь? — вдруг почти крикнула Вера Павловна. — Ты думаешь, мне легко здесь одной? Ты уходишь, а тут часы тикают и тикают. Я телевизор на кухне включаю, лишь бы не слышать эту тишину.

Сказано это было без обычного надрыва, и Лена на секунду растерялась.

Костя снял очки, протёр их и тихо сказал:

— Вера Павловна, я не забираю у вас Лену. Но я не дам делать из неё ответственного за ваше одиночество. Это нечестно.

— А что честно? — зло спросила она. — Бросить мать и жить в своё удовольствие?

Лена взяла со стула сумку.

— Честно — говорить прямо. Я буду с тобой общаться, если без допросов, без сцен и без унижений. Не сможешь — значит, будем видеться редко.

— То есть условия ставишь? Родной матери?

— Да, — сказала Лена. — Потому что иначе ты меня просто съешь.

Вера Павловна открыла рот, но слов не нашлось.

Костя надел пиджак. Потом достал из кармана визитку и положил на край серванта.

— Если захотите, я приеду кран починить. Без всяких скрытых намерений.

Лена невольно хмыкнула. Мать бросила на него острый взгляд, но вспышки уже не было — только усталость.

Они вышли в прихожую. Лена застёгивала пальто, когда из комнаты донеслось:

— Лена.

Она обернулась.

Вера Павловна стояла посреди накрытого стола, маленькая, прямая, среди блюд, хрусталя и салфетки с фарфоровыми осколками.

— Позвони, как доедете, — сказала она глухо. — Чтобы я знала.

Лена помедлила.

— Позвоню.

На лестнице она спускалась медленно, держась за перила. Только на втором этаже поняла, что у неё впервые после разговора с матерью не стучит в висках. Костя молча взял её за руку.

Телефон зазвонил, когда они сели в машину. На экране высветилось: «тётя Галя».

— Леночка, вы уже ушли? — быстро спросила соседка. — Мать твоя ко мне зашла за совком, сказала, статуэтку разбили. Сидит на кухне и плачет. Не как обычно, а тихо. Говорит: «Я не умею одна». Ты только не возвращайся сейчас. Пусть посидит.

Лена закрыла глаза.

— Спасибо, тёть Галь. Не вернусь.

Она отключилась и посмотрела на Костю.

— Ну что? — спросил он.

Лена переплела свои пальцы с его.

— Поехали домой, — сказала она. — К нам.