Истории на ночь...продолжение

Истории На Ночь...продолжение
15 сентября в 14:57

— Само срастётся, — Прохрипел дед. Я стянула рубаху и увидела страшную цену починенной соседской крыши.

— Снимай рубаху, Матвей, — скомандовала я, нащупывая в кармане фельдшерской сумки ампулу с кеторолом.

— Иди к лешему, Степановна, — прохрипел дед, прижимаясь лопатками к теплой печке. — Само срастется. Не сахарный.

— У тебя вся грудина черно-синяя, дурак ты старый! — рявкнула я, с силой дернув на себя ворот его выцветшей байковой рубахи.

Пуговица с сухим щелчком отлетела на дощатый пол. Матвей Иванович зашипел, попытался отстраниться, но куда там в восемьдесят лет. Я стянула с него ткань. Под ключицей растекалась жуткая, асфальтового цвета гематома. Правый бок опух так, что ребер не прощупать. Каждый вдох сопровождался тонким, скрежещущим свистом.

— Четыре дня назад упал, — констатировала я, надавливая пальцами на края ушиба.

Матвей глухо застонал, до белизны в костяшках вцепившись в край кухонного стола.

— С лестницы наебнулся. Скользко было.

— Ты зачем вообще туда полез? Дождь хлестал, ветер с ног сбивал.

— У Нюрки потолок провис, — упрямо ответил он, не поднимая на меня глаз. — На веранде вода прямо на проводку текла. Сгорела бы бабка к чертовой матери.

— А сын ее где? Владька? — я начала быстро набирать в шприц обезболивающее.

— А ты не знаешь? — Матвей криво усмехнулся. — Занят Владька. Бизнес у него. Ипотеки.

Я протерла его жесткую кожу спиртовой салфеткой. В нос ударил резкий запах дешевого табака и застарелого пота. Матвей терпел боль молча. Четыре дня он ходил с переломанными ребрами. Четыре дня колол дрова, топил печь и доделывал эту проклятую крышу у соседки.

— Он же с нее прошлой осенью тридцать две тысячи рублей содрал, — сказала я, вводя иглу. — На материалы для кровли. Нюра сама хвалилась у автолавки.

— Содрать-то содрал, — выдохнул Матвей, когда лекарство пошло по вене. — Только не довез. Сказал, у жены машину в ремонте заблокировали. Деньги туда ушли. А шифер старый, еще отцом его кладенный. Рассохся весь в труху.

— И ты свои листы потащил? Которые на сарай берег?

— А чьи еще? Лестницу приставил. Три листа поднял нормально. На четвертом перекладина хрустнула. Гнилая оказалась. Лететь-то метра три. Боком на поленницу ухнул.

Я слушала его и чувствовала, как внутри закипает бессильная злоба.

— Упал. Переломался весь. И что дальше?

— Отлежался минут сорок в крапиве, — спокойно пожал здоровым плечом Матвей. — Дышать научился заново. Встал. Полез обратно.

— Зачем?! — почти закричала я.

— Гвозди добивать надо было. Ветер листы рвал.

Сделав тугую повязку и категорически запретив Матвею вставать с кровати, я вышла на улицу. Осенняя грязь чавкала под резиновыми сапогами. До дома Анны Зворыкиной было метров двести.

Крыша на ее избенке действительно сияла свежими, ровными заплатками шифера. Матвей уложил их на совесть. Стыки промазал гудроном. И это сделал старик, который не мог сделать полного вдоха от боли.

Я толкнула покосившуюся калитку. Во дворе было пусто. В сенцах пахло валокордином и кислой капустой.

— Нюра! — позвала я. — Дома?

Из кухни вышла соседка. Маленькая, сухонькая, с глазами, красными от слез. В руках она комкала край застиранного передника.

— Валюша... — всхлипнула она. — Ты к Матвею ходила? Живой он?

— Живой. Три ребра сломаны, возможно трещина в ключице. Я ему скорую вызывала, так он чуть с ружьем на меня не кинулся. Отказался ехать.

Нюра опустилась на табуретку и зарыдала в голос. Но в ее плаче я не услышала благодарности. Это был липкий, животный страх.

— Он же меня убьет, Валь... Сживет со свету.

— Матвей? Да он жизнь ради тебя рисковал! — возмутилась я.

— Да не Матвей! Владька мой! — Нюра затряслась всем телом. — Он же дом этот продать хотел. Покупателя привозил из самого города. Москвича какого-то.

Я присела рядом с ней на скрипучий стул.

— Кому нужна эта развалюха, Нюр?

— Место нужно! Река рядом, лес. — она торопливо зашептала, оглядываясь на окна. — Владька говорил, москвичу этому старина нужна. Аутентичность, слово такое чудное. Хотел, чтобы крыша была деревенская, старая. Заросшая мхом.

— У тебя эта аутентичность на провода лилась! Замкнуло бы всё!

— Владька сказал, потерпи пару недель. Сделку оформим за восемьсот тысяч. Он долги закроет, а мне комнатку в райцентре снимет.

— А Матвей тут при чем?

— А Матвей всё испортил! — вдруг с неожиданной злостью выпалила бабка. — Москвич вчера приехал, глянул на эти белые шиферные заплаты, плюнул и уехал. Сказал, вид испорчен, как в колхозе стало! Владька теперь рвет и мечет. Звонил утром, обещал приехать. Убьет он меня!

За окном послышался гул мотора. Грязь с чавканьем разлеталась в стороны. К калитке, буксуя в лужах, подлетела серебристая «Киа».

В дом ворвался Владик. Одутловатый, красный от бешенства, в дутой городской куртке. Он даже не вытер ботинки. Прямо в грязной обуви прошел в кухню, оставляя жирные черные следы на чистых половиках матери.

— Где этот старый ублюдок?! — с порога заорал он, брызгая слюной.

— Сыночка, не шуми, — Нюра вжалась в стену. — Матвей Иванович заболел.

— Заболел?! Я его сейчас окончательно искалечу! — Влад швырнул ключи на стол. Клеенка жалобно скрипнула. — Вы понимаете, что он наделал?!

Я встала между ним и трясущейся Нюрой.

— Он твою мать от пожара спас. У нее вода по щитку текла. А ты тридцать две тысячи у нее забрал и пропал.

— Ты, врачиха, вообще рот закрой! Это мое наследство! — Владик достал из кармана телефон и ткнул мне в лицо экраном.

В мессенджере светилось сообщение.

Влад, мы пас. У дома был деревенский колорит. А с этими шиферными нашлепками он выглядит как бытовка гастарбайтеров. Скидывайте цену вдвое или отменяем задаток. 

— Читали?! — орал Влад. — Четыреста тысяч! Этот старый хрен на четыреста тысяч мне сделку обрушил! У меня ипотека горит! Жена ноет круглосуточно. Мне эти восемьсот штук были как воздух! Я уже задаток внес за квартиру!

— А мать ты куда собирался деть? — процедила я. — В студию на окраине? Без прописки?

— Да хоть бы и так! Зато в тепле! — Владик повернулся к Нюре. — Собирайся. Пошли к этому инвалиду. Пусть пишет расписку на возмещение ущерба. Четыреста штук он мне не отдаст, но пусть хоть свои гробовые переписывает! Иначе я на него за порчу чужого имущества заявление накатаю. И за проникновение на частную территорию!

— Не надо, сыночка! — заголосила Нюра, падая перед ним на колени. — Он же ради меня лез! Старый совсем, переломался весь!

— Встань, кому говорю! — Влад брезгливо дернул ее за руку. — Из-за вас мы теперь на улице останемся. Банк квартиру заберет!

В сенцах раздался тяжелый, шаркающий звук. Дверь со скрипом отворилась.

На пороге стоял Матвей. Бледный как смерть. Одной рукой он опирался на дверной косяк, второй прижимал к груди тяжелый, засаленный тулуп, накинутый поверх бинтов.

— О! Сам приперся! — Влад сделал шаг к старику. — Ну что, строитель хренов? Видел, что ты наворотил?

Матвей тяжело дышал. Каждый вдох давался ему с заметным усилием. Он посмотрел на Владика мутным, тяжелым взглядом.

— Я крышу покрыл, — тихо, но твердо сказал старик. — Как умел. Чтоб мать твоя не сгнила тут.

— Ты мой дом изуродовал! — взвизгнул Влад. — Кто тебя просил туда лезть?! Я ее продавал! А ты мне товарный вид испортил. Ты хоть знаешь, сколько стоит восстановить аутентичную кровлю?!

— Не знаю. Зато знаю, что мать твоя ведра по ночам таскала. А ты ей даже не звонил два месяца.

— Это не твое собачье дело! — Влад выхватил из сумки блокнот и ручку, бросил их на стол. — Пиши расписку. Что ты, Матвей Зимин, нанес ущерб строению на сто пятьдесят тысяч рублей. Добровольно. И обязуешься выплатить с пенсии. Иначе завтра участковый тебя в браслетах увезет за самоуправство. А я найду статью.

Я шагнула вперед.

— Владик, ты совсем рехнулся? Он же с лестницы упал! У него кости переломаны! Какая расписка?

Но Матвей жестом остановил меня. Он перевел взгляд на Нюру. Бабка сидела на полу, обхватив руками ноги сына, и не смела поднять глаз.

— Нюра, — хрипло позвал Матвей. — Ты скажи ему. Скажи, как вода лилась. Как ты просила меня шифер прибить.

Нюра замерла. В избе повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно только, как с тихим стуком ходят старые ходики на стене.

Нюра подняла лицо, залитое слезами.

— Матвеюшка... — прошептала она срывающимся голосом. — Ты подпиши, а? Подпиши ради Христа. Владьке ведь жить на что-то надо. Квартиру заберут у них. А я тебе пенсию свою отдавать буду... Всю, до копеечки. Только не губи сына.

Матвей смотрел на нее долгие десять секунд. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Только какая-то бездонная, черная пустота. Он рисковал жизнью ради этой женщины. Ломал кости в восемьдесят лет на скользкой крыше. А она сейчас продавала его, чтобы ублажить городского паразита.

— Понял тебя, Анна, — глухо произнес Матвей.

Он не стал ничего писать. Развернулся на каблуках и, припадая на правую ногу, медленно вышел во двор.

— Эй! Куда пошел?! — крикнул Влад, бросаясь следом. Я выбежала за ним.

Матвей не пошел к своему дому. Он медленно подошел к старому дровянику Анны. Пошарил рукой в темноте и вытащил тяжелый, кованый лом-гвоздодер, с которым работал вчера.

— Что ты удумал, старый?! — крикнул Влад, пытаясь перехватить рукоять.

Матвей не ответил. Напрягшись всем своим сгорбленным, исстрадавшимся телом, он резко оттолкнул городского плечом. Влад, не ожидавший такой силы от полуживого старика, пошатнулся и шлепнулся прямо в осеннее месиво из грязи и прелых листьев.

Старик медленно, чеканя каждый шаг, подошел к приставной лестнице, стоящей у стены избы. Сдавленно рыкнув от вспыхнувшей в груди боли, он вонзил кованый конец лома под свежий лист шифера и с оглушительным, мясом выдираемым треском сорвал его с обрешетки. Хрупкий материал с грохотом разлетелся о землю.

— Ты что делаешь, тв.арь?! — взвизгнул Влад, поднимаясь с грязи.

— Свое забираю, — не сдувая грязь с губ, ответил Матвей. Голос его был сух и безэмоционален. — Свои доски. Свой шифер. Свой пот. А твое, Владька... твое пусть гниет.

Второй лист опустился на землю вслед за первым, обнажив черную, пропревшую дранку под крышей. Сухой, изъеденный жучком тес затрещал под натиском лома. В воздухе зависла сизая пыль старой изоляции. Матвей действовал не из мести и не из злобы. Это была страшная, мужицкая, неземная справедливость. Он сдирал не кровлю — он сдирал фальшь, которой эти два человека пытались обставить свою жизнь.

Нюра выскочила на крыльцо в, сплеснула руками и завыла, падая на колени прямо в лужу. Влад, испугавшись не столько старика, сколько того, с какой беспощадной решимостью тот рушил остатки дома, попятился к машине.

— Сумасшедший! Он же псих! Степановна, зафиксируй! Вызывай милицию! — орал он, прячась за дверцей своей «Киа».

— Сам вызывай, — отрезала я, стоя на калитке и сжимая в кармане пустой шприц. 

Сердце колотилось в самые рёбра, но вмешиваться я не стала. Не имела права.

Матвей бросил лом прямо в разбитый шифер. Туловище его перекосило, гематома под байковой тканью, казалось, стала еще чернее, а из уголка губ потекла тонкая нитка темно-бордовой крови — сказывалась нагрузка на поврежденное легкое. Но старик даже не вытер ее. Развернулся и, не глядя ни на плачущую бабку, ни на взбешенного Влада, пошагал к своей калитке.

...Скорая приехала только к вечеру. Я буквально силой усадила Матвея на кушетку в машине. На этот раз он не сопротивлялся. Ему было все равно. В больнице диагностировали двойной перелом трех ребер со смещением и закрытый пневмоторакс — край ребра слегка приколол легкое. Врачи диву давались, как он с такой травмой не только жил четыре дня, но и махал ломом.

Я навещала его каждые три дня. Привозила бульон, кисель, перевязывала. Матвей молчал. Смотрел в больничный потолок, покрытый паутиной трещин, и молчал. Только однажды спросил: — Как там? — Дождь идет, — ответила я честно. — Трое суток хлещет без перерыва.

Я не стала говорить ему главного. О том, что Влад в тот же вечер уехал в город, бросив мать. О том, что открытая Матвеем крыша не выдержала первого же серьезного ливня. Вода хлынула на чердак, размыла старую глиняную обмазку потолка, и в доме Нюры обвалилась вся веранда вместе со старой проводкой. Замкнуло. Пожара не случилось — залило всё слишком сильно, но жить в доме стало окончательно невозможно.

Покупатель-москвич, прознав про обвал и сырость, естественно, от сделки отказался навсегда.

А еще через неделю Нюра пришла ко мне в фельдшерский пункт. Она стала совсем крошечной, будто усохла от горя. В руках держала узелок с подпорченными яблоками.

— Валюша... — тихо позвала она, боясь переступить порог. — Ты к Матвею поедешь? Передай ему... Пусть простит меня, дуру грешную. Владька-то меня в интернат оформляет. В дом престарелых, под район. Сказал, дом теперь и за двести тысяч никто не возьмет, восстанавливать не на что, а у него ипотека... Забирает пенсию мою за оформление.

Я смотрела на нее и не находила в себе сил ни пожалеть, ни упрекнуть. Жизнь сама расставила всё по своим местам, без жалости и без скидок.

— Сам передашь, Нюра, — ответила я. — Его завтра выписывают.

Матвей вернулся в деревню на рейсовом автобусе. На нем был все тот же старый тулуп, спина еще больше согнулась, но шаг стал ровнее. Я встретила его на остановке, хотела помочь донести сумку, но он лишь качнул головой.

Мы шли по раскисшей улице молча. Проходя мимо дома Анны, Матвей на секунду затормозил.

На воротах висел ржавый замок. Изба стояла темная, слепая, с провалившейся верандой и зияющей дырой на крыше, откуда торчали мокрые, гнилые стропила. Нюру увезли позавчера. Владька больше не появлялся — говорят, перепродал долги перекупщикам и сменил номер телефона.

Матвей долго смотрел на эту руину. Затем достал из кармана мятую пачку, закурил, впервые за весь месяц затянувшись глубоко.

— Не уберег, — тихо прохрипел он. — Кого? Дом? — спросила я. — Человека, — ответил старик. — Дом-то что... Дерево да гвозди. А вот душе под сгоревшей крышей жить негде.

Он выбросил бычок в грязь, повернулся и пошел к своему крыльцу. На его сарае все так же не хватало четырех листов шифера. Но в его собственном доме горел теплый, жёлтый свет, а из трубы к осеннему серому небу тянулся ровный, спасительный дымок.

Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг https://t.me/NightStoryNotifyBot