ПреЛЮДИи чувств

Прелюдии Чувств
29 апреля в 12:47

Его вопрос застал меня врасплох

Я гладила скатерть, которую только что постирала, и думала о том, что надо бы купить новую. Эта уже совсем пожелтела по краям, сколько её ни кипяти. Муж всегда говорил, что я трачу время на ерунду — на старые вещи, на починку того, что давно пора выбросить. Наверное, он был прав. Но мужа не было уже третий год, и думать об этом я себе не позволяла. Во всяком случае, старалась.

За окном моросил дождь. Октябрь в нашем городе всегда такой — серый, мокрый, без просвета. Я поставила утюг и пошла на кухню поставить чайник. В коридоре зацепилась тапком за порог — тот самый, который давно надо было прибить. Ругнулась тихонько, потёрла ушибленный палец и подумала, что завтра обязательно найду молоток.

Завтра. Сколько всего у меня отложено на это завтра.

Телефон зазвонил в тот момент, когда я уже налила воду в кружку. Номер незнакомый, городской.

— Вера Николаевна? — голос мужской, немолодой, немного хрипловатый.

— Да, это я.

— Это Павел Степанович Громов. Мы работали вместе. Я в бухгалтерии был, на втором этаже. Вы меня, наверное, не помните.

Я помолчала секунду. Громов. Павел Степанович. Высокий, всегда в пиджаке, даже летом. Жена у него умерла, кажется, давно ещё. Мы почти не разговаривали никогда.

— Помню, — сказала я осторожно. — Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего не случилось, — он немного замялся. — Мне дали ваш номер. Наша Зинаида Павловна дала, из отдела кадров. Я попросил. Вы не сердитесь?

Я не сердилась. Я удивилась, но виду не подала.

— И зачем же вам мой номер?

— Хотел пригласить вас на выставку. В субботу. Тут открылась, в краеведческом музее. Фотографии старого города, говорят, интересно. Я просто... один не люблю по таким местам ходить. Скучно одному.

Я смотрела на свою кружку с чаем и не знала, что ответить. Давно никто меня никуда не приглашал. Даже дочь звонит всё реже — своя жизнь, двое детей, муж, работа.

— Я подумаю, — сказала я наконец.

— Конечно, конечно. Вот мой номер, запишите.

Я записала на краю газеты, которая лежала на столе. Положила трубку и долго сидела, глядя в окно на мокрые ветки тополя.

Дочери я не позвонила. Знала, что она скажет: «Мама, ты с ума сошла, какой музей, ты вообще этого человека знаешь?» А что я знаю? Ничего не знаю. Но и он меня не знает, и всё равно позвонил.

В субботу я надела серое пальто, которое купила ещё до пенсии, и долго смотрела на себя в зеркало в прихожей. Лицо как лицо. Шестьдесят два года — не сорок, но и не восемьдесят. Подкрасила губы, повязала шарф.

Громов ждал у входа в музей. В том же своём пиджаке, только теперь поверх куртки. Увидел меня издалека, кивнул, почему-то обрадовался больше, чем я ожидала.

— Пришли. А я боялся, что не придёте.

— Почему боялись?

— Ну... — он пожал плечами. — Мало ли.

Мы прошли в зал. Фотографии и правда были интересные. Наш город в пятидесятые годы, потом в шестидесятые. Улицы, которых уже нет. Люди в пальто и шляпах. Трамвай на площади, которую я помню живой.

— Вот здесь моя мать жила, — сказал Громов и показал на один снимок. — Этот дом снесли в восемьдесят шестом году. Я ещё успел там побывать перед сносом, попрощаться.

— Попрощаться с домом?

— Да. Смешно, наверное.

— Нет, — сказала я. — Не смешно.

Мы ходили долго, дольше, чем я рассчитывала. Потом он предложил выпить чаю в буфете при музее — маленький такой закуток, три столика, пирожки из пакетов и растворимый кофе. Я согласилась.

— Вы давно на пенсии? — спросил он, помешивая в стакане.

— Четыре года. А вы?

— Три. Не привык ещё. Всё кажется, что надо куда-то идти.

— Я тоже так сначала. Потом привыкла. Хотя не знаю — хорошо это или плохо.

Он посмотрел на меня внимательно, как будто хотел что-то сказать, но не решился. Мы поговорили ещё немного — о погоде, о пенсиях, о том, что в городе закрыли несколько магазинов, в которых мы оба привыкли покупать продукты. Обычный разговор ни о чём, каких у меня давно не было.

На улице он спросил, в какую сторону мне идти. Я сказала. Оказалось, нам по пути.

— Можно я провожу?

— Можно.

Мы шли молча большую часть дороги. Дождь к тому времени перестал, но асфальт был мокрый, и я поскользнулась на листьях возле самого подъезда. Он успел подхватить меня за локоть, я устояла.

— Спасибо, — сказала я, немного смутившись.

— Пожалуйста. Вы осторожнее, тут всегда листья собираются.

Я кивнула и уже потянулась к двери подъезда, но он вдруг сказал:

— Вера Николаевна, можно я ещё позвоню?

Я обернулась.

— Зачем?

Он немного растерялся от прямого вопроса.

— Ну... — снова это его «ну». — Мне с вами интересно. Вы не болтаете попусту.

Я невольно улыбнулась.

— Звоните, — сказала я и зашла в подъезд.

Дома скинула пальто, поставила чайник и поняла, что настроение у меня стало немного лучше. Совсем немного. Но всё же.

Он позвонил через два дня. Мы говорили минут двадцать — опять ни о чём особенном. Оказалось, что он тоже любит читать, и тоже не смотрит телевизор по вечерам, потому что нечего смотреть. Я рассказала про дочь, он рассказал про сына, который живёт в другом городе и приезжает раз в год.

— Как вы один справляетесь? — спросила я.

— Привык. Готовлю сам, убираюсь сам. Жена всё время говорила, что я неумеха, а оказалось — умею.

— Моя тоже говорила.

— Дочь?

— Муж, — поправила я.

Он помолчал.

— Извините.

— Всё хорошо, — сказала я. — Давно уже.

Встречались мы нечасто. То в магазин вместе зайдём, то он зайдёт ко мне на чай — я к тому времени уже как-то сама собой пригласила его, не заметила даже, как это вышло. Он приходил с пирогом из булочной или с пакетом яблок, садился за стол, и мы разговаривали. Про книги, про прошлое, про детей, которые живут своей жизнью и не очень понимают, каково это — быть одному в большой квартире.

Дочь узнала от соседки. Та видела нас вместе у подъезда и, конечно, рассказала.

Люся позвонила вечером, голос напряжённый.

— Мама, что это такое?

— Что именно?

— Соседка говорит, ты с каким-то мужчиной ходишь.

— Хожу.

— Мама! — она всегда так делает, когда не знает, что сказать — произносит это «мама» с особенной интонацией, как будто я натворила что-то ужасное. — Ты вообще понимаешь? Тебе уже...

— Люся, — перебила я спокойно. — Мне шестьдесят два года. Не шестьдесят два месяца.

— Но ты его едва знаешь!

— Я знаю его три месяца. Это не «едва».

— Три месяца — это едва. Мало ли кто он такой. Может, у него на уме совсем другое.

— Что другое? — я почти засмеялась. — Люся, он пенсионер с ишиасом. Что у него на уме?

— Ну, квартира там, деньги...

— Люся, ты же умная женщина. Послушай себя.

Она замолчала. Потом сказала тихо:

— Я просто беспокоюсь.

— Знаю. Но ты беспокойся за детей своих, за себя. Я справлюсь.

После этого разговора Люся приехала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела на меня. Потом спросила:

— Он тебе нравится?

— Мне с ним хорошо, — сказала я. — А разве этого мало?

Она пожала плечами, но спорить больше не стала.

Павел Степанович об этом не знал. Он вообще старался в мои дела не лезть, не расспрашивал лишнего. Мне это нравилось. После мужа, который всегда знал лучше, как мне надо жить, это было непривычно и странно приятно.

Однажды мы сидели у меня, пили чай. За окном опять шёл снег — первый, робкий, тот, что сразу тает. Я смотрела на него и думала о том, что зима уже совсем рядом, надо бы достать тёплые носки из верхней полки.

— Вера Николаевна, — сказал он вдруг.

— Да, — я обернулась.

Он смотрел в стол. Потом поднял глаза.

— Можно я вас буду называть просто Вера?

Я немного удивилась — всё-таки три месяца уже знакомы.

— Конечно.

— Вера, — повторил он, как будто пробуя на вкус. — Хорошее имя.

Мы помолчали.

— Вера, — сказал он снова, и по тому, как изменился его голос, я поняла, что сейчас будет что-то важное. — Вы не думали когда-нибудь... Вы не хотели бы... — он никак не мог начать и кашлянул в кулак. — Словом, я хочу спросить. Прямо. Вы стали мне дороги. Не как знакомая, не как приятельница. Я каждый день жду вашего звонка или иду сюда и думаю о том, как вы откроете дверь. Я понимаю, что мы немолодые, и это, может, смешно звучит...

— Ничего смешного, — сказала я тихо.

— Тогда... — он выдохнул. — Хотите пожениться?

Вот тут я растерялась по-настоящему. Сидела и смотрела на него, а в голове не было ни одной связной мысли. Он ждал. Не торопил, просто ждал, и в этом ожидании было что-то очень достойное, без суеты.

— Вы серьёзно? — спросила я наконец.

— Абсолютно серьёзно.

— Но мы... мы так мало знаем друг друга.

— А сколько нужно? — он наклонил голову. — Мне семьдесят лет, Вера. Я не хочу ждать, пока пройдёт ещё год или два, и мы решим, что уже достаточно узнали друг друга.

— Семьдесят... — я невольно повторила.

— Вас это пугает?

Я честно подумала. Нет, не пугало. Скорее, удивляло. Что в семьдесят лет можно вот так — прийти, сказать, не побояться.

— Не пугает, — призналась я.

— Тогда что?

Я встала, подошла к окну. Снег уже почти перестал. На подоконнике стоял горшок с геранью, который я берегла ещё с тех времён, когда была жива мама.

— Я боюсь привыкнуть, — сказала я, не оборачиваясь. — Я уже привыкала. И потом разучивалась. Это тяжело.

— Я понимаю, — сказал он за моей спиной. — Но можно же привыкнуть к хорошему. Разве нет?

Я обернулась. Он смотрел на меня — спокойно, без давления, без обиды. Просто смотрел и ждал.

— Дайте мне подумать, — попросила я.

— Сколько угодно.

Он ушёл вечером, как обычно. Я закрыла за ним дверь, постояла в прихожей. Зеркало отразило мою растерянную физиономию. Я почти засмеялась.

Думала долго. Не в ту ночь, а несколько дней подряд. Вспоминала мужа — как хорошо было сначала и как потом стало пусто. Вспоминала три года одиночества — тихие вечера, разговоры с геранью, телефонные звонки дочери раз в неделю. Вспоминала Павла Степановича с его пирогом и тем куском газеты, который он однажды подложил мне под пятку зимой — поскользнулась я тогда у магазина, и он придумал такой смешной и добрый выход.

Люся позвонила на третий день.

— Мама, ты чего молчишь? Случилось что?

— Он сделал мне предложение, — сказала я.

Долгая пауза.

— В смысле?

— В прямом.

— Мама...

— Люся, не начинай.

— Я не начинаю, я просто... — она помолчала. — И что ты ответила?

— Ещё не ответила.

— И что думаешь?

Я посмотрела на герань.

— Думаю, что всю жизнь боялась привыкнуть к хорошему. Думаю, что, наверное, пора перестать бояться.

Люся долго молчала. Потом сказала тихо, совсем другим голосом:

— Он хороший человек?

— Хороший.

— Тогда ладно, — выдохнула она. — Ты только познакомь меня с ним нормально. Не через соседку.

Я позвонила Павлу Степановичу на следующий день. Он взял трубку сразу, как будто ждал.

— Я согласна, — сказала я. — Но с одним условием.

— С каким?

— Порог у меня в коридоре отошёл. Я давно хотела прибить. Никак руки не доходят.

Он засмеялся. Хорошо засмеялся, по-настоящему.

— Сегодня вечером приду с молотком.

— Приходите.

Я положила трубку. За окном светило негромкое ноябрьское солнце — редкий гость в эту пору. Я смотрела на него и думала о том, что правильно это или нет, жизнь, наверное, и покажет. Но молчать и ждать у окна с пожелтевшей скатертью — это точно неправильно. Это я знала твёрдо.