Всё будет хорошо!

Всё Будет Хорошо!
23 апреля в 16:26

:) "Кошку уже мысленно похоронили вместе с судном. Почему она не сразу ушла со спины кита

На Севере эту историю пересказывают не как сухой документ, а как старую морскую легенду. Но есть в ней одна деталь, от которой даже у самых жёстких людей меняется лицо: кошку уже мысленно похоронили вместе с судном, а через несколько минут увидели её сухой — с двумя новорождёнными котятами — на спине живого кита.

Это случилось в конце ноября, когда море уже не шумит, а будто давит. Небо низкое, свинцовое. Ветер режет щёки, как тупой нож. Судно шло тяжело, с усталой, нехорошей осадкой, и все на борту уже чувствовали: день будет плохой.

На корабле была кошка по кличке Компас. Обычная черепаховая, не красавица, не ручная, с характером похуже многих старших по палубе. Четыре года она ходила с людьми в море, спала то в штурманской, то возле печки, то на свернутом канате, и все делали вид, что не любят её слишком сильно.

Так у нас часто бывает. Мужики могут делить последний сухарь, молча накрыть тебе плечи вторым бушлатом, ночью встать к чужой вахте, если ты валишься с ног, — и всё равно будут говорить, что это ерунда. Любовь у них не в словах. Любовь у них стоит у двери в мокрых сапогах и делает вид, что просто проходила мимо.

За одиннадцать дней до беды Компас окотилась. Двое котят, ещё слепых, тёплых, с тонкими голосами. Капитан ворчал, что нечего устраивать детский сад в каюте, но позволил оставить их внизу, где было суше и не так дуло. А потом корабль сел на риф.

Сначала был удар.

Не такой, как в кино, где всё разлетается сразу. Глухой, тяжёлый, будто кто-то снизу кулаком толкнул целый мир. Потом пошла вода. Сначала тонкой мыслью. Потом решением. Потом уже не спрашивая ни у кого.

Матвей Колесников, старпом, орал команды так, что сорвал голос. Люди прыгали в шлюпки без красивых слов, без подвигов напоказ, просто потому что жить хотелось всем. Кто-то тащил бочонок пресной воды. Кто-то — мокрый мешок сухарей. Кто-то — компас, карту, ящик с инструментом. В такие минуты берут не то, что дорого, а то, без чего, кажется, не доживёшь до утра.

Про Компас вспомнили слишком поздно.

Точнее, не так. Про неё вспомнили сразу — и сразу же вытеснили эту мысль, как вытесняют всё, за что уже стыдно. Она была внизу. С котятами. А судно уходило быстро. Слишком быстро для того, чтобы кто-то полез обратно внутрь за кошкой, когда двадцать с лишним человек ещё сами не понимали, останутся ли живы.

Потом корабль ушёл под воду.

Море сомкнулось над ним так равнодушно, как будто ничего особенного не произошло. Несколько досок, обломок мачты, бочка, кусок чёрного борта — вот и всё, что осталось от места, где ещё четверть часа назад у людей были койки, посуда, табак в кружке, чья-то ругань, чьё-то письмо в сундуке, чья-то кошка с котятами.

Матвей сидел в шлюпке, мокрый до костей, и смотрел на этот мусор, как смотрят на собственную ошибку. Ему было тридцать с небольшим. Он двенадцать лет ходил в море и давно привык считать себя человеком, который умеет не чувствовать вовремя. Это считалось полезным.

Первым заметил не он, а Тимур Садыков, гарпунщик.

Он перестал грести и сказал только одно слово:

— Смотри.

Сначала Матвей решил, что это бревно. Широкая тёмная спина среди обломков, слишком ровная, слишком спокойная. Потом поверхность дрогнула. Раздался выдох. Медленный, редкий, почти человеческий по ритму. И тогда стало понятно: это горбатый кит.

Но не кит заставил замолчать всех в трёх шлюпках.

На его спине сидела Компас.

Сухая.

Не растрёпанная, не обезумевшая, не вцепившаяся когтями в кожу от ужаса. Она сидела почти прямо, как раньше сидела на штурманском столе, когда мешала раскладывать карты. А по бокам к ней жались два котёнка. И они тоже были сухими.

Вот в этот момент и началось то, что потом каждый из них вспоминал по-своему и всё равно не мог объяснить. Кит не бил хвостом. Не уходил в глубину. Не крутился, не нырял, не менял хода. Он лежал у поверхности так неподвижно, словно сам решил стать островом.

Ветер крепчал. Волна поднималась. Серое море начинало дышать грубее. И тогда стало видно ещё одну вещь, от которой у Матвея внутри что-то нехорошо опустилось: кит держал тело под углом к волне. Не случайно. Не как попало. Он принимал воду на голову и плечи так, чтобы до его широкой спины доходило как можно меньше. Туда, где сидела кошка с котятами.

Да, можно сколько угодно спорить, что человек в беде начинает видеть лишнее. Можно сказать, что море всем тогда ударило в голову. Что это просто совпадение. Что животное ничего не понимало.

Но попробуй потом забыть, как этот огромный живой вес не шевелился часами, пока на нём кормила малышей крошечная, мокрая от прошлой жизни кошка.

Часа через два из серой воды поднялся ещё один кит, поменьше. Он подошёл ближе — и большой ударил по воде грудным плавником так, что брызги долетели почти до шлюпки. Не в ярости. Не в нападении. Как предупреждают упрямого чужого: сюда не надо.

Меньший ушёл.

Матвей тогда впервые за много лет поймал себя на странной мысли, от которой ему самому стало не по себе. Он смотрел не на добычу. Не на мясо, жир и деньги. Он смотрел на существо, которое сейчас вело себя благороднее многих людей, с которыми ему приходилось ходить в одно море.

К вечеру стало темнеть. Тот северный сумрак, который хуже настоящей ночи, потому что в нём всё ещё видно страх, но уже плохо видно выход. Решать надо было немедленно. Оставить кошку на ките до темноты — значит, почти наверняка потерять всех троих. Подойти ближе — значит рискнуть людьми.

Матвей выбрал риск.

Шлюпку подвели с кормы, очень медленно. Вёсла входили в воду почти без звука. Никто не разговаривал. Даже те, кто обычно не умеет молчать, сейчас сидели так, будто любое лишнее слово могло испортить что-то хрупкое между человеком, кошкой и этим огромным телом в воде.

Тимур полез первым. Не геройствуя, без позы, просто потому что руки у него были самые спокойные на всём судне. Он шагнул со шлюпки на спину кита, и в этот момент двадцать с лишним взрослых мужчин перестали дышать, как дети.

Кит не шевельнулся.

Тимур дошёл до Компаса. Осторожно взял первого котёнка и спрятал за пазуху. Потом второго. Котята пискнули всего раз, будто даже они понимали, что сейчас нельзя шуметь.

А потом он потянулся к Компасу.

И тут произошло то, чего никто не ожидал.

Она вцепилась зубами ему в руку.

Не от злобы. Не от дикости. Так кусают не тогда, когда хотят ранить. Так кусают, когда отказываются, потому что ещё не время.

Тимур попробовал снова. Компас выгнула спину, зашипела, прижала уши и осталась на месте.

Матвей видел только её глаза. Не кошачьи даже — упрямые, взрослые, совсем ясные. Как у тех, кто слишком многое пережил за один день и теперь не позволит решать за себя.

— Оставь, — хрипло сказал он. — Сама пойдёт, когда захочет.

Тимур вернулся в шлюпку с котятами под рубахой. Все отгребли чуть в сторону. Кит ещё несколько минут стоял неподвижно. Потом начал двигаться.

Медленно. Так медленно, будто боялся стряхнуть с себя последнюю хрупкую жизнь, которую нёс на спине.

Он подошёл прямо к Матвеевой шлюпке. Остановился в нескольких шагах. Так близко, что было видно влажный блеск кожи и тёмный глаз у самой линии воды.

Компас поднялась.

Сначала посмотрела на лодку.

Потом — вниз, на кита.

Потом — туда, где под серой водой уже не было её старого дома.

И в этот миг Матвей вдруг понял вещь, от которой потом уже не смог бы отмахнуться никаким морским ремеслом, никакой мужской грубостью, никакой привычкой считать живое товаром: иногда самым большим существом в море оказывается не тот, у кого шире спина, а тот, кто умеет ждать, пока маленькое сердце само решит, когда ему уходить.

Компас сделала шаг к краю и прыгнула в лодку."

*инет