Идеи для жизни

Идеи Для Жизни
2 марта в 15:35

Парализованный миллионер от безысходности нанял сиделкой бывшую зечку... А через месяц все замерли..

Ветер, несущий запах гари от угля и сырого металла, был не просто порывом. Он яростно налетал сбоку, пытаясь сорвать потрёпанное драповое пальто, выданное Полине на складе перед уходом. За спиной с тяжёлым лязгом захлопнулись ворота колонии — окончательный звук, отрезавший три года, превратившиеся в серую липкую массу из подъёмов, отбоев и постоянного запаха хлорки. Она не обернулась. Нельзя было оборачиваться — дурная примета. В кармане лежала справка об освобождении и смятые деньги — подъёмные, на которые в этом новом, чужом мире можно было купить разве что автобусный билет да буханку хлеба. Полина сделала глубокий вдох. Воздух свободы был горьким.

Автобус, старый жёлтый «Икарус», полз по шоссе, словно усталый жук. В салоне пахло бензином и пережаренными пирожками. Полина приложила лоб к холодному стеклу. Вибрация мотора отдавалась в висках мелкой дрожью, отзываясь в зубах. Она представляла себе эту встречу тысячу раз: как войдёт в квартиру, как Виктор, смущённый и постаревший, поднимется с дивана. Она не ждала цветов, она ждала простого «прости» и чая на кухне. За три года муж не прислал ни строчки, но Полина с упрямством, достойным лучшего применения, находила оправдания: ему стыдно, он работает, чтобы вернуть долги, он боится. Ведь это она села за него, подписала документы, взяла на себя растрату в их крошечной фирме, чтобы Виктора, мягкого интеллигентного бухгалтера, не «закатали в асфальт» кредиторы в кожаных куртках. «Я всё исправлю, Полечка, я вытащу тебя», — шептал он тогда, пряча мокрые глаза.

Горнозаводск встретил её пёстрыми вывесками. Город изменился. Полина вышла на знакомой остановке. Ноги, отвыкшие от долгой ходьбы на свободе, ныли. Знакомый двор, старая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Сердце неожиданно забилось где-то в горле, мешая дышать. Она поднялась на третий этаж. Знакомая дверь, обитая дерматином, исчезла. Вместо неё проём закрывал тяжёлый металлический лист, выкрашенный «молотковой» эмалью. Полина нажала кнопку звонка. Мелодичный перелив, совсем не похожий на старое дребезжание. Дверь не открыли. Полина осталась стоять на грязной лестничной площадке. В углу валялись окурки и шелуха от семечек.

Она медленно спустилась вниз, присела на скамейку у подъезда. Осеннее солнце, холодное и равнодушное, светило прямо в глаза. Мимо шли молодые мамы с колясками, стайки подростков с пивом в руках. Жизнь текла своим чередом. В кармане одиноко лежали пятьсот рублей. Хватит, чтобы доехать до вокзала и ночевать в зале ожидания на креслах, пока милиция не выгонит.

— Полечка, ты что ли?
Голос был визгливый, знакомый. Полина подняла голову. Перед ней стояла женщина в ярко-синей пуховке и сапогах на шпильках, которые явно жали икры. Марина, бывшая коллега по процедурному кабинету. Они вместе работали в третьей городской больнице, пока жизнь не сделала крутой поворот.

— Здравствуй, Марин, — тихо ответила Полина.
— Мать честная! — Марина всплеснула руками, звеня дешёвыми браслетами. — Выпустили! А я смотрю, сидит кто-то, вроде знакомая, а вроде и тень. Ты ж худая стала, одни глаза остались. Давай, вставай, нечего тут скамейку полировать. Пошли ко мне, я тут рядом.

— Ешь, давай, там-то тебя, поди, баландой кормили, — тарахтела она. — А мой-то Серёга на север подался, вахтовиком теперь. Деньги шлёт, квартиру вот обставила. А ты как, к Витьке своему ходила?

Полина лишь покачала головой, с трудом проглотив кусок хлеба. Горло свела судорога.
— Вот же гнида, — Марина мгновенно всё поняла. Её лицо стало серьёзным, по-бабьи жалостливым. — Весь город гудел, как он квартиру скинул. Говорили, долги у него карточные были. Игроман он, Полечка. Проиграл. И сбежал.

Полина отложила бутерброд. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, которую не унять.
— Мне работа нужна, Марин. Жить негде.
— Работа… — Марина задумчиво пожевала губу. — В больницу тебя не возьмут, сама понимаешь. Главврач новый, строгий. Ему уголовный элемент не нужен. Санитаркой, если только, да и то копейки, на съём угла не хватит.
Она замолчала, побарабанив пальцами с длинными накладными ногтями по клеёнке стола.
— Слушай, — Марина вдруг оживилась, глаза её хищно блеснули. — Есть вариант, но работа собачья, не каждый выдержит.
— Я любую выдержу, — глухо сказала Полина.
— Есть у нас тут царёк местный, Аркадий Ильич Баринов. Знаешь, трубный завод под себя подмял ещё в девяносто восьмом. Денег — куры не клюют. Дом за городом, дворец настоящий, с охраной, с забором в три метра. И что ему нужно? Ему — ничего. Сыну его нужно. Глебу. Слышала, может, года два назад авария была страшная на объездной? Джип в лепёшку, а самого Глеба по частям собирали. Позвоночник перебит, ноги не ходят.
Марина понизила голос, словно Аркадий Ильич мог услышать её через стены панельной хрущёвки.
— Парень молодой, двадцать шесть всего, но характер — дьявол во плоти. Злой, как цепная собака. От него сиделки бегут через три дня — он в них тарелками кидается, матом кроет, издевается. Последняя девка в слезах ушла. Сказала: «За любые деньги не вернусь». А платят там очень хорошо. И жильё дают, и кормёжка барская. Только он тебя сожрать попытается, — предупредила Марина. — Он всех жрёт. Ненавидит весь свет за то, что в коляске сидит. Справишься?

Полина посмотрела на свои руки. Кожа огрубела от стирки в ледяной воде. Ногти коротко острижены. Эти руки умели ставить капельницы вслепую, успокаивать буйных в приёмном покое, умели три года шить рукавицы по норме выработки.
— Справлюсь, — сказала она. — Терять мне всё равно нечего. Звони.

На следующее утро за ней приехала машина. Не просто такси, а чёрный, отполированный до блеска джип «Лэнд Крузер». Водитель, молчаливый шкаф в кожанке, даже не вышел, чтобы помочь открыть дверь. Полина села на заднее сиденье, стараясь не пачкать бежевую кожу своим пальто. Они выехали за город. Мимо проплывали унылые осенние поля, почерневшие дачи, остовы брошенных коровников. И вдруг среди этой разрухи, как мираж, возник посёлок Сосновый Бор. Высокие заборы из красного кирпича, видеокамеры, шлагбаумы — отдельное государство внутри нищей страны. Особняк Баринова напоминал средневековый замок, скрещённый с евроремонтом: башенки, кованые решётки, огромные окна. Во дворе рычал, натягивая цепь, огромный алабай.

В холле было тихо и гулко. Пол выложен мрамором, на стенах — картины в тяжёлых золочёных рамах. Пахло дорогой полиролью и почему-то лекарствами. Тонкий, едва уловимый запах болезни, который не перебить никакими ароматизаторами.

Навстречу вышел сам хозяин. Он опирался на трость с серебряным набалдашником, хотя выглядел крепким, как старый дуб.
— Ты что ли от Марины? — Голос у него был густой, басовитый.
— Я Полина.
Она стояла прямо, руки по швам. Тюремная привычка.
— Справка есть, что здорова. Медицинской книжки нет. Есть справка об освобождении.
Баринов хмыкнул, подошёл ближе, заглянул ей в лицо.
— Сидела, значит? За что?
— Статья 160. Растрата.
— Бухгалтерша что ли?
— Медсестра.
— Ну-ну.
Он обошёл её кругом, оценивая, как лошадь на ярмарке.
— Глеб, сын мой, — сложный человек. Травма у него не только тела, но и души. Он может нахамить, может ударить. Мне нужна не просто сиделка, которая горшки выносит. Мне нужен человек, который не сломается. У тебя вид битый. Жизнь побила.
— Побила, Аркадий Ильич.
— Это хорошо. Битые они крепче. Значит так. Испытательный срок — неделя. Если выдержишь — оформим. Плачу наличными. Проживание здесь, в комнате прислуги. Выходной — раз в две недели. Согласна?
— Согласна.
— Тогда пошли. Познакомлю с пациентом.

Они поднялись на второй этаж. Широкая лестница, ковры, поглощающие звук шагов. Аркадий Ильич толкнул тяжёлую дубовую дверь. Комната была погружена в полумрак. Тяжёлые портьеры были задернуты, хотя на улице был день. Воздух спёртый, тяжёлый. В центре комнаты, в современном инвалидном кресле, сидел молодой человек. Он сидел спиной к двери, уставившись в тёмный экран выключенного телевизора.
— Глеб, — позвал отец. В голосе властного хозяина завода вдруг проскользнули просительные, почти виноватые нотки. — Я привёл новую сиделку. Её зовут Полина.

Кресло резко развернулось. Глаза у парня были чёрные, горящие, полные злой и отчаянной тоски. Глеб даже не посмотрел на отца. Он сверлил взглядом Полину.
— Тётка с вокзала. Пап, ты где их находишь? На помойке?
— Глеб, прекрати, — устало сказал Аркадий Ильич.

Полина молчала. Она смотрела на него не как на хамского мажора, а как на диагноз. Взгляд профессионала: расширенные зрачки, тремор рук, нездоровая бледность. «Ему больно, — поняла она. — Больно физически и невыносимо страшно».
— Я Полина Андреевна, — спокойно сказала она, делая шаг вперёд. — Я буду заниматься вашей гигиеной, массажем и приёмом лекарств.
— Да неужели? — Глеб схватил со стола тяжёлый хрустальный стакан с недопитым соком и, не размахиваясь, швырнул его в сторону Полины. Стакан пролетел в сантиметре от её виска и с грохотом разбился о стену, обдав обои оранжевыми брызгами.

Аркадий Ильич дёрнулся, хотел что-то крикнуть, но Полина его опередила. Она даже не моргнула, лишь медленно наклонилась, подняла крупный осколок стекла и положила его на стол рядом с рукой Глеба.
— Сок был апельсиновый. Пятна трудно выводятся, — ровным голосом произнесла она. — Вам придётся подождать с обедом, пока я не уберу. Иначе вы можете порезать шины колёс. А новые покрышки на такую модель, я полагаю, достать сложно.

Глеб замер. Он ожидал крика, слёз, испуга. Он привык, что его боятся. Но эта серая, невзрачная женщина смотрела на него как на пустое место или как на сломанный прибор, который нужно починить. В его глазах мелькнул интерес. Злой, холодный интерес хищника, встретившего достойную жертву