Кулинарное искусство

Кулинарное Искусство
25 апреля в 05:57

Его вели на казнь, и вдруг из толпы вырвался лохматый силуэт. Пес пришел не кусаться, а попрощаться.

До приведения приговора в исполнение оставалось сто восемьдесят семь минут. Начальник исправительного учреждения «Северный Предел», майор внутренней службы Гордей Ильич Стужин, стоял напротив и смотрел сквозь меня заиндевевшими от вечной уральской стужи глазами. Он был человеком старой закалки: не жестоким, но бесконечно равнодушным к человеческой боли, как может быть равнодушна скала к плеску волн. За пятнадцать лет службы он проводил в последний путь стольких, что мое имя в журнале было для него лишь строчкой, которую предстояло аккуратно зачеркнуть авторучкой.

— Последнее слово сказано, последнее желание? — спросил он хрипло, не глядя в бумаги. — Сигареты? Свидание с духовником отцом Павлом?

Я покачал головой. В висках стучала кровь, отмеряя ритм уходящего времени. Я, Игнат Серафимович Велесов, бывший преподаватель черчения и начертательной геометрии в Политехническом колледже города Североуральска, не хотел ни дыма дорогих папирос, ни утешений церкви. В моей груди жила только одна боль, которая была сильнее страха смерти — тоска по единственному живому существу, которое верило мне безоговорочно.

— Я хочу увидеть Грозу. В последний раз.

Майор Стужин нахмурил седые брови, отчего его лицо стало похоже на замерзший рельеф местного карьера. Просьба была нестандартной, но законом разрешенной. Гроза — это была не женщина и не родственница. Так звали мою собаку, восточноевропейскую овчарку чепрачного окраса, с глазами цвета выдержанного меда и характером, достойным маршала.

Спустя двадцать минут, показавшихся мне вечностью, меня вывели в тюремный двор. Это было мрачное место, зажатое между облупленными стенами из серого кирпича и вышками с прожекторами. Ледяной ветер, срывавшийся с вершин Камня Денежкина, гнал по бетону мелкую снежную крупу. В углу двора, заехав одним колесом на обледенелый бордюр, стоял иссиня-черный джип «Кайман» — машина тяжелая, хищная, абсолютно чужеродная в этом мире колючей проволоки и казенной краски.

На откинутом заднем борту машины, не обращая внимания на снег, сидел человек. Его звали Родион Арсеньевич Гольцов. Восемь лет назад именно этот человек, занимавший тогда пост помощника прокурора Каменного уезда, сжигал мою жизнь на судебных заседаниях каленым железом красноречия. Сейчас он занимал должность советника юстиции уже областного уровня, носил пальто из верблюжьей шерсти стоимостью в три моих годовых зарплаты и имел привычку растягивать губы в улыбке, которая никогда не достигала его холодных, словно подернутых оловянной пленкой, глаз. Он явился не просто зрителем — он хотел лицезреть финальный аккорд симфонии, которую сочинил собственноручно.

— А, господин Велесов, — процедил он сквозь зубы, выдыхая облачко пара. — Решили проститься с живностью? Похвально. Говорят, собаки чувствуют приближение смерти хозяина.

Я не ответил. Калитка в дальнем конце двора со скрежетом отворилась, и конвойный сержант в тулупе вывел на поводке Грозу.

Я смотрел на нее, и сердце разрывалось от горя. За восемь лет разлуки (пока шло следствие, пока шли бесконечные апелляции, пока меня мотали по изоляторам) она превратилась в старуху. Мощная когда-то спина прогнулась, на морде серебрился иней седины, а задние лапы заметно подволакивали. В юности она могла перемахнуть двухметровый забор, а теперь шла медленно, припадая на левый бок.

Я опустился на колени прямо в снег, забыв о наручниках, о конвоирах, о холоде, пробирающем до костей.

— Гроза… Девочка моя… Иди сюда.

Но собака остановилась как вкопанная, не дойдя до меня шагов пять. Её большие уши встали торчком, шерсть на загривке поднялась жесткой щеткой. Вместо радостного скулежа из глубины её мощной груди вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого у молодого конвоира побелели костяшки пальцев, сжимавших поводок.

Гроза смотрела не на меня. Её взгляд, полный древней, первобытной ненависти, был прикован к Родиону Гольцову, беспечно покачивающему ногой в лакированном ботинке.

— Ого, какой зверь! — хохотнул Гольцов, хлопнув себя по колену. — Вольерная агрессия. Велесов, она за восемь лет вас забыла, наверное. Животные — они глупые.

И в этот момент мир вокруг меня перевернулся.

Гроза рванулась вперед с силой, которой никто не ожидал от старой, больной собаки. Брезентовый поводок лопнул с сухим треском выстрела. Мощное тело, в котором проснулась память былой ловкости, преодолело разделявшее нас расстояние за долю секунды. Я видел только черно-рыжий вихрь, сбивающий Гольцова с ног на жесткий бетон.

— А-а-а! Уберите! Застрелите тварь! — заверещал советник юстиции, теряя всю свою напускную вальяжность.

Конвоиры бросились к собаке.

Продолжение не влезло — читайте на сайте. То, что пес сделал в следующую секунду, заставило онеметь даже тех, кто видел смерть каждый день: vk.cc/cX5O85