Великие мысли Великих женщин

Великие Мысли Великих Женщин
6 апреля в 13:21

Ушёл в тайгу сбежать от себя — а нашёл там то, чего даже не искал. Судьба — та ещё шутница. Такие повороты даже сценаристы не пишут.

Сентябрь 1963 года выдался на редкость сухим и знойным для северных предгорий Урала. Охотник-промысловик Денис Захарович Ветров, человек, чья борода уже тронулась благородной сединой, пробирался сквозь вековой ельник, где даже в полдень царил сумрачный полумрак. За его плечами висел потрёпанный рюкзак, набитый шкурками соболя, а в руках — старенькая, но верная двустволка, доставшаяся от отца, погибшего на фронте под Ржевом.

Денис знал эти леса как собственное сердце. Двадцать три года он ходил по одним и тем же тропам, знал каждую расщелину, каждый родник, каждое медвежье логово в радиусе ста километров. Но в этот раз нелёгкая толкнула его срезать путь через хребет, который местные звали Громовым — по слухам, там в старые времена часто били молнии, да и ходить туда остерегались даже самые отчаянные старатели.

— Чёрт бы побрал эту жару, — проворчал Денис, вытирая пот со лба. Комары вились назойливым роем, отбиться от них не помогала ни махорка, ни медвежья желчь.

Он уже хотел развернуться и пойти привычной дорогой, как вдруг нога заскользила по мшистому валуну. Удержав равновесие, охотник поднял голову и замер.

Перед ним, в ложбине между двумя пологими сопками, стояла изба. Не какая-нибудь ветхая охотничья лачуга, а добротный пятистенок с резными наличниками, с высокой крышей, крытой тёсом. Рядом — огород, на котором ещё зеленела ботва картофеля и тянулись к небу стебли подсолнухов. На верёвках, натянутых между берёзами, колыхалось домотканое бельё — простыни, полотенца с вышитыми петухами, детские рубашонки.

— Не может быть, — прошептал Денис. — Ближайшая деревня — в восьмидесяти верстах. Здесь не должно быть ничего.
Он достал из кармана засаленный блокнот, сверился с картой. По всем приметам, здесь — глухомань, болота, да такие, что и лоси тонут. Но карта врала. Или кто-то очень хотел, чтобы это место не находили.

Денис постоял с минуту, прислушиваясь. Тишина стояла звенящая — только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко стучал дятел. Ни лая собак, ни мычания коровы, ни детских голосов. Странно для обжитого подворья.

Осторожно, держа ружьё наготове, охотник двинулся к избе. Трава вокруг была примята — ходили здесь недавно. На крыльце стояло ведро с морошкой, пахло сладко и терпко.

Он постучал костяшками пальцев в дверь. Никто не ответил. Постучал сильнее — и тут дверь приоткрылась сантиметров на пять. В щели блеснул чей-то испуганный глаз.

— Открывай, добрые люди. Я свой, охотник. Не обижу.
Помолчали. Потом послышался шёпот, и дверь распахнулась.
На пороге стояли пять женщин. Вернее, две пожилые и три молодые, но все они выглядели так, словно не видели чужого человека долгие годы.

В их одежде — длинные сарафаны, платки, завязанные особым узлом — чувствовалась какая-то древность, будто они вышли из книги про стрельцов и боярынь.

Самой старшей, сухопарой и с пронзительными серыми глазами, было на вид под пятьдесят. Рядом с ней — женщина пониже, круглолицая, с мягким взглядом. А позади, робко выглядывая из-за плеч, стояли три девушки — румяные, светловолосые, с длинными косами, какие сейчас уже и не встретишь нигде.

— Мир вам, — сказала старшая голосом, похожим на скрип старой сосны. — Ты откуда, путник?

— Денис Ветров я. Промысловик. Из деревни Верхняя Заимка, это за хребтом, три дня ходу. Заблудился, почитай.
Женщины переглянулись. Та, что круглолицая, кивнула чуть заметно.

— Заходи. Только ружьё оставь на крыльце. У нас греха ради оружия не держат.

Денис хмыкнул, но подчинился. Двустволку прислонил к перилам, рюкзак снял и зашёл.

Внутри изба оказалась просторной, чисто выскобленной. В красном углу — иконы в серебряных окладах, лампада теплится. Пахло воском, сушёными травами, кислым хлебом и чем-то ещё неуловимо родным, детским.

Вдоль стен — лавки, на потолке — балки, закопчённые временем. Посредине — стол, накрытый льняной скатертью, на нём — глиняные миски, деревянные ложки.

— Садись, Денис Захарович, — старшая указала на лавку. — Меня зовут Маремьяна Ильинична. Это — сестра моя, Ксения Ильинична. А это девки наши — Пелагея, Ульяна да Марфа.

Девушки, опустив глаза, присели в низком поклоне. Пелагея — высокая, стройная, с печальным взглядом. Ульяна — чуть пониже, с веснушками по всему лицу и любопытными глазами. Марфа — самая младшая, лет восемнадцати, круглолицая и румяная, как печёное яблоко.

— Кормить тебя будем, — сказала Ксения и засуетилась у печи.
Ужин был скромным, но сытным: щи из кислой капусты, пареная репа, ржаные лепёшки с брусникой, и взвар из сушёных ягод. Денис ел молча, чувствуя на себе изучающие взгляды. Женщины почти не прикасались к еде, только подливали ему да подкладывали.

— Ты, поди, удивлён, — начала Маремьяна, когда охотник насытился и отодвинул миску. — Что мы тут одни, без мужиков, в глухомани такой.

— Удивлён, — признался Денис. — Уж больно место гиблое. Как вы тут зимуете?

— А так и зимуем. Дров на зиму вон сколько надо — сами валим, сами пилим. Огород копаем, скотину держим. Корова есть, козы, куры. Грибы, ягоды, орехи. Рыбу в озере ловим. Человек, если захочет жить, везде проживёт.

— Но без мужской руки тяжело. И опасно. В лесу волки, медведи. А лихие люди — они ещё страшнее.

Женщины снова переглянулись. Маремьяна вздохнула глубоко, перекрестилась на иконы и начала рассказывать.

Оказалось, они были из общины «бегунов» — староверов самого строгого толка, которые ещё при царе Николае ушли от мира, чтобы не принимать никоновы новшества. Их деды и прадеды обосновались здесь ещё в 1840-х годах, построили скит, молельный дом, кельи. Жили тихо, молились, растили детей. Ни с кем не знались, в город не ездили, подати не платили.

— А потом пришла советская власть, — голос Маремьяны задрожал.

— Сначала в тридцатых годах нагрянули, забрали всё золото, что от предков оставалось, иконы старинные порубили на дрова. Потом в сорок первом всех мужиков на фронт забрали — из нашей общины двенадцать душ ушло, вернулся только один, да и тот без ноги. А в пятьдесят пятом — нагрянули опять. Уже не милиция, а какие-то люди в штатском. Отца нашего, братьев — всех забрали. Сказали — за антисоветскую агитацию. Куда увезли — не знаем. С тех пор ни слуху ни духу.

— А старики? — спросил Денис.

— Старики не выдержали. Дедушка наш, наставник, через месяц после того обычая помер. Бабушка Настасья — следом. Остались мы пятеро.

Маремьяна с Ксенией — они вдовы, у них мужья в лагерях сгинули. И девки сироты — у них отцов забрали, матери от чахотки померли. Три года мы так. И сил уже нет. И надежды нет.

Денис молчал. Он знал, что в этих лесах прячутся разные люди — и бывшие уголовники, и ссыльные, и раскулаченные. Но чтобы целая община староверов — такого он не встречал.

— Девкам замуж пора, — добавила Ксения негромко. — А женихов нет. Да и не приедет сюда никто. Мы здесь как в могиле.

Ночью Дениса уложили на полати, устланные душистым сеном. Долго не мог уснуть — ворочался, думал. Что-то было не так в этом рассказе. Какая-то недоговорённость, какая-то тайна, которую женщины прятали за печальными взглядами.

Он уже начал проваливаться в сон, когда услышал шёпот. Голоса доносились из-за перегородки — Маремьяна с Ксенией о чём-то спорили.

— Не надо, — шептала Ксения. — Грех это. И мужик он чужой.

— А что нам делать? — отвечала Маремьяна. — Девки вон глядят на него, как на образ. И он не старый, крепкий. Одинокий, видать. Третьего дня я в снах видела — придёт человек, спасёт род наш. Не иначе как Бог послал.

— А может, он из этих… из органов?

— Нет. Не похож. Охотник настоящий, по всему видать.
Денис затаил дыхание. О чём они говорят? Какой такой «спасёт род»?

Утром, когда он собрался уходить, Маремьяна остановила его на пороге.

— Денис Захарович, постой. Есть у нас к тебе разговор серьёзный.
Он повернулся, прищурился. Солнце уже поднялось, позолотило верхушки кедров.

— Слушаю.

— Ты один живёшь? Семья есть?

— Нет семьи. Разведён я. Детей нет.

— А почему развелися, если не секрет?

Денис помрачнел. Этот вопрос саднил в душе уже десять лет.

— Жена ушла. Сказала, что я никчёмный. Что детей не могу. Врачи сказали — бесплодие. Хотя она отом от другого родила, так что, видно, не во мне дело было. Да только осадок остался. Поверил я тогда, что я бракованный. В тайгу и ушёл. С тех пор один.
Маремьяна и Ксения переглянулись. В их глазах вспыхнуло что-то — надежда? радость? Денис не понял.

— А если бы мы тебе сказали, что ты не бракованный? — тихо спросила Ксения. — Что всё это — враки?

— С чего бы вам знать? ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ - vk.cc/cWeHvr