Для ВАС, РОДИТЕЛИ!(дети)

Для Вас, Родители!(дети)
19 марта в 09:54

«Я не имею права жаловаться — мне везло на людей». Тайная глубина и боль великой Фаины Раневской

Мы привыкли воспринимать Фаину Георгиевну Раневскую как гениального шута, королеву сарказма и автора десятков едких афоризмов. Кажется, она шла по жизни, расталкивая невзгоды крепким словцом.

Но за этой броней из иронии скрывался невероятно тонкий, трагически одинокий человек. Личность, которая больше всего на свете ценила не славу, а подлинный масштаб человеческой души. Именно поэтому ее величайшим капиталом были люди.

ВСТРЕЧА ДВУХ ТИТАНОВ В БОЛЬНИЧНОМ КОРИДОРЕ

Однажды Фаина Георгиевна попала в больницу с обострением диабета. Шагая по унылому коридору «Кремлевки», она вдруг увидела Дмитрия Шостаковича. Эмоции взяли верх, и актриса на всю больницу завопила: «Какая радость вас видеть!»

Она тут же страшно смутилась своей несдержанности, но композитор обрадовался ей не меньше. Они разговорились.

Шостакович спросил, какую музыку она любит. Раневская ответила честно (а иначе она просто не умела): больше всего в жизни она любит природу и «очень далекую» музыку — Баха, Глюка, Генделя. Оперу она не признавала, делая исключение лишь для Вагнера.

— Вот Чайковский, — рассуждала актриса под внимательным и заинтересованным взглядом Шостаковича. — Написал бы музыку к «Евгению Онегину» сам по себе, и она бы жила. Но Чайковский не имел права трогать Пушкина. Потому что Пушкин — это уже абсолютная музыка. Его не надо играть, не надо читать с эстрады, тем более танцевать… Хватило же у Булгакова такта написать великую пьесу о Пушкине без появления на сцене самого Пушкина!

СИМФОНИЯ СЛЕЗ И ТОНКОЕ ЗАПЯСТЬЕ ГЕНИЯ

Шостакович слушал молча, с глубочайшим уважением. А Раневская, глядя на него, вспомнила эвакуацию. Она рассказала ему, как в голодном Ташкенте они вместе с Анной Ахматовой слушали по радио его Седьмую («Ленинградскую») симфонию. Как две сильные женщины сидели у приемника и дрожали. Как плакали — а ведь Ахматова плакала крайне редко. В этой музыке отразилась вся их эпоха: и смерть, и горе, и непобедимая мощь.

В тот день в больнице Раневскую поразила кротость композитора. В какой-то момент он приподнял рукав: оттуда показалась тонюсенькая, почти детская рука.

— Посмотрите, что стало с моими руками… — тихо сказал он. И добавил с бесконечной грустью: — Ко мне не пускают внуков из-за карантина. Я смотрю на них через окно, а так хочется послушать их голоса… Ведь они так быстро растут.

Когда Шостаковича не стало, Раневская смотрела на подаренную им фотографию с ласковой подписью и плакала. И часто повторяла: «Я не имею права жаловаться на жизнь. Мне везло на людей».

ХРАНИТЕЛЬНИЦА СТИХОВ И НЕНАВИСТЬ К «МУЛЕ»

Она дружила с гениями, но публика часто требовала от нее лишь дешевого балагана. Знаменитая фраза «Муля, не нервируй меня!» стала ее личным проклятием, крестом, который она несла до смерти.

Когда Леонид Брежнев вручал ей орден Ленина, генсек не удержался и с улыбкой сказал: «А вот идет наша Муля-не-нервируй-меня». Раневская выпрямилась: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются только уличные хулиганы!» Брежнев покраснел и извинился: «Простите, Фаина Георгиевна, я вас очень люблю».

Толпа видела в ней комедиантку, не догадываясь, что эта женщина в годы сталинского террора спасала Анну Ахматову. В Ташкенте она ухаживала за больной поэтессой, варила ей рисовую кашу, а в страшные годы репрессий Раневская наизусть заучивала стихи Анны Андреевны. Эти записи могли стать расстрельным приговором, и Фаина хранила их в памяти, чтобы сберечь для истории. «Анна Андреевна — это луч света в моей темной жизни», — говорила актриса.

«УСЫНОВЛЕННОЕ» ОДИНОЧЕСТВО

Шли годы. Великие современники — Ахматова, Цветаева, Шостакович, Качалов — уходили один за другим. Раневская оставалась всё более одинокой в своей квартире на Котельнической набережной. Семьи у нее не было.

Всю свою огромную, нерастраченную любовь она перенесла на бездомного пса. Однажды она подобрала на улице замерзшую, плешивую дворнягу с перебитой лапой. Собаку назвали Мальчиком. Ради этого пса Фаина Георгиевна отказывалась от съемок и госпитализаций, потому что «Мальчик без меня плачет». Дворняга спала на ее подушке, рвала рукописи, а Раневская только вздыхала: «Это единственное существо, которое любит меня без всяких условий».

«Я всю жизнь проплавала в унитазе стилем баттерфляй», — с горечью пошутит она незадолго до ухода.

Глядя на архивные кадры с Раневской, мы чаще всего смеемся. Но если присмотреться внимательнее, в ее больших, печальных глазах можно увидеть всю боль интеллигенции ХХ века. И огромную благодарность тем немногим великим людям, с которыми ей повезло совпасть во времени.