Секреты успеха великих людей

Секреты Успеха Великих Людей
20 мая в 20:14

Меня взяли в барский дом нянькой к бешеному наследнику, когда я сама была пустой без права на вой. Все ждали, что я сорвусь и загрызу его в ответ на оскорбления, но не ждали одного

Слухи по усадьбе ползли медленно, словно змеи, пригретые весенним солнцем на старых камнях фундамента. Они шипели по углам людской, шуршали в девичьей, гремели пересудами на скотном дворе, пока Серафима шла через запущенный вишневый сад к дальнему пруду.

– Четвертый год, как истукан. Ни смеха, ни слезы. Сама чернее тучи грозовой, – судачила скотница Глафира, выплескивая помои в крапиву. – Уж лучше б выла по-бабьи, душу рвала. А эта молчит, аж мороз по коже.

Серафима не слышала их. Вернее, звуки долетали до её ушей, но застревали где-то на полпути к сердцу, не проникая внутрь, где давно уже всё заросло бурьяном безразличия.

Она толкала перед собой тяжелую, скрипучую тачку с бельем к прудам для полоскания. Колесо попало в рытвину, тачка накренилась, и пара мокрых простыней шлепнулась в дорожную пыль.

Серафима остановилась, подняла серые от грязи тряпки, аккуратно сложила их обратно. Движения её были механическими, заученными, будто не живой человек хозяйничал, а большая заводная кукла, у которой внутри сломалось несколько шестеренок, но остальные ещё как-то вращались по инерции.

Траурное платье, черное, вылинявшее до бурых подпалин на плечах, висело на ней мешком. Когда-то давно, ещё до всех бед, она носила яркие сарафаны, и коса у неё была толщиной в руку. Теперь же ни косы, ни сарафанов – всё ушло в ту черную яму, что разверзлась под ногами четыре года назад, поглотив мужа, сына-первенца и новорожденную дочь.

Она помнила тот год смутно, как дурной сон. Сначала Тимофей, её муж, крепкий бондарь, поехал в город Свияжск продавать бочки для купца-виноторговца. Обратно его привезли на телеге, укрытого дерюгой: сердце прихватило прямо на торгу среди бела дня.

Серафима тогда впервые почувствовала, как земля уходит из-под ног, но держалась – на руках был трехлетний Егорка и грудная Аксинья. А через месяц в деревню пришла «краснуха», лихоманка, что косила детей, как сухую траву.

Сначала сгорел за три дня Егорка. А следом, не протянув и недели, затихла в люльке Аксинья.

Серафима не выла. Даже когда гробовщик заколачивал крошечные гробики, даже когда комья мерзлой, ноябрьской земли застучали по крышкам. Она стояла прямая, как жердь, вцепившись побелевшими пальцами в складки юбки.

Помещица, барыня Изольда Карловна, прислала дьячка и сама не приехала. Соседки плакали навзрыд, жалеючи сироту, а Серафима смотрела в одну точку сухими, воспаленными глазами. С тех пор они и не высыхали, и не увлажнялись – просто смотрели в пустоту.

К деревенским Серафима не ходила, в церкви стояла в самом темном углу, а работала так, будто хотела загнать себя до смерти. Но смерть обходила её стороной, словно тоже брезговала этой молчаливой, окаменевшей душой.

Глава 2. Барский каприз

В тот день ветер гнал по двору сухие листья и обрывки соломы. Усадьба Полозовых, раскинувшая свои деревянные крылья над холмом у реки, гудела, как растревоженный улей. Хлопали ставни, конюхи орали друг на друга, запрягая гнедых в хозяйский выездной экипаж, украшенный гербом – золотой змеей, кусающей собственный хвост.

Серафима стояла на коленях у огромного чана с кипятком, отстирывая застарелые пятна на камчатных скатертях, когда к ней подбежал запыхавшийся казачок.

– Серафима! Барыня велела в дом идти! Сию минуту! Кинь тряпки!

Она поднялась, вытерла красные, распаренные руки о передник и молча пошла к дому. Внутри у неё даже не шевельнулось любопытство – зачем зовут, для чего? Ей было всё равно, хоть на конюшню пороть отправят.

В доме, в малой гостиной с голубыми штофными обоями, пахло пылью, лекарствами и засахаренным имбирем. Барыня Изольда Карловна, женщина с лицом хищной птицы и седыми буклями по моде прошлого века, полулежала на кушетке, страдая мигренью.

У её ног, на низеньком пуфе, сидел мальчик лет десяти. Он был не по-детски худ, с прозрачной, будто пергаментной, кожей и темными кругами под большими, лихорадочно блестящими глазами. Его русые волосы были всклокочены, а бархатная курточка испачкана чем-то бурым, похожим на варенье.

Это был Платон, единственный наследник имения, внук Изольды Карловны. Родителей его год назад унесла чахотка, и с тех пор мальчик жил у бабушки, держа в страхе всю усадьбу.

– Это она? – звонким, надтреснутым голосом спросил Платон, тыча в Серафиму пальцем с обкусанным ногтем. – Какая старая и страшная! И молчит, как чучело на огороде!

– Помолчи, Платоша, – слабо махнула рукой барыня, морщась от боли в висках. – Серафима, подойди ближе. Не бойся.

Серафима сделала два шага вперед и застыла. Её пустой взгляд уперся в узор на ковре.

– Внук мой требует новую мамку, – продолжила Изольда Карловна. – Ты у нас баба тихая, спокойная… и, говорят, бездетная. Стало быть, никто тебя от дела не отвлекает. Будешь при Платоне Сергеевиче ходить. Комнату тебе дадим при детской, чугунчик с углем и жалованье сверх положенного – три рубля серебром в месяц. Справишься – вольную дам через пять лет.

Впервые за долгое время в душе Серафимы что-то шевельнулось, не надежда, нет, а какая-то горькая ирония. Ей, потерявшей своих детей, предлагали смотреть за чужим. Но разве она могла отказать? Серафима лишь медленно кивнула.

– Рот открой, когда с барыней говоришь! – истерично выкрикнул Платон и внезапно запустил в неё стеклянным пресс-папье с письменного стола.

Тяжелая стекляшка ударила Серафиму в скулу. Голова дернулась, по щеке потекла тонкая струйка крови, но женщина не издала ни звука. Она даже не приложила ладонь к ране. Только перевела свой темный, бездонный взгляд на мальчика.

И Платон, ожидавший крика, слез или жалоб, вдруг осекся и замолчал. Ему стало не по себе от этой вековечной, спокойной скорби, что таилась в глазах простой крестьянки.

– Иди, – устало велела барыня. – Зашей щеку и приступай. Авось, уживетесь.

Так Серафима перебралась из людской в господские покои, поближе к мальчику, которого дворня за глаза звала «волчонком».

Глава 3. Приручение зверька

Первые недели были адом. Платон не спал ночами, потому что боялся темноты, но требовал, чтобы свечи гасили, иначе пламя «жжется сквозь веки». Он мог среди ночи разбудить Серафиму и приказать переставить кровать из угла в угол, а когда она, надрываясь, двигала тяжелую дубовую громадину, начинал хохотать и говорить, что передумал.

Он подсыпал ей в утренний чай соль. Прятал туфли, так что ей приходилось ходить босиком по ледяным полам. Вылил чернила в корзинку с её рукоделием, испортив единственную вещь, которая была ей дорога, – вышитый рушник в память о дочери.

Увидев залитые синим узоры, Серафима долго стояла на коленях у корзины, собирая мокрые нитки. Спина её вздрагивала, но когда она обернулась, лицо снова было спокойно.

– Ты чего молчишь?! – закричал тогда Платон, топая ногами. – Кричи на меня! Ударь! Все бьют, а ты что, каменная?

Все думали, что Платон сломает её окончательно. Но именно в ту ночь Серафима узнала тайну мальчика — и поняла: настоящим чудовищем в этом доме был вовсе не он… Продолжение - vk.cc/cXXwJ5