Счастливые дети

Счастливые Дети
3 марта в 03:18

«Кому ты нужна с пятью прицепами?» — мать выгнала вдову в глушь, не зная, что в старом доме её ждёт наследство и ночной гость

На месте захоронений было сыро. Глина чавкала под ногами, налипала тяжелыми комьями на дешевые ботинки Нади. Она стояла и смотрела, как рабочие закапывают её жизнь. Сергей ушел внезапно. В тридцать пять лет. Просто упал в цеху и больше не встал.

Рядом переминалась с ноги на ногу Галина Петровна. Мать Нади зябко куталась в норковую шубу и брезгливо поглядывала на внуков, жавшихся к черному пальто дочери.

— Ну всё, поплакали и хватит, — громко сказала мать, когда холмик вырос. — Поехали, Надька. Нечего тут сопли морозить. Разговор есть.

Дома, в их тесной «двушке», взятой в ипотеку, Галина Петровна сразу прошла на кухню и по-хозяйски села во главе стола.

— Значит так, — начала она, даже не сняв шапку. — Квартиру банк заберет, это ясно. Платить тебе нечем. Сережки твоего больше нет, а ты в декрете вечном сидишь.

— Я работать пойду, — тихо ответила Надя, укачивая на руках годовалого Мишу.

— Куда? Уборщицей? — хмыкнула мать. — У тебя пятеро! Пять прицепов! Кому ты нужна такая? Старших, Таньку с Пашкой, я бы в интернат определила. Временно. А мелких... Может, опека поможет.

— Вон, — шепотом сказала Надя.

— Чего? — не поняла Галина Петровна.

— Вон из моего дома! — Надя подняла голову. Глаза у неё были сухие и страшные. — Детей не отдам. Сама с голоду пропаду, а их подниму.

— Ну и дура, — мать встала, поправила шубу. — Я тебе говорила: раньше надо было думать, пока не поздно. А ты всё «зайка-лужайка». Вот и сиди теперь на своей лужайке. Ко мне за деньгами не бегай.

Через месяц банк действительно прислал уведомление. Срок — две недели на выселение. Надя металась по знакомым, искала углы, но с пятью детьми никто пускать не хотел.

И тут пришло письмо. Из деревни Залесье. Нотариус сообщал, что Надежде отошел дом от троюродной тетки, которую она видела один раз в жизни. «Дом старый, но свой», — подумала Надя. Выбора не было.

Залесье встретило их ледяным ветром. Дом стоял на краю, у самого леса. Бревна почернели, крыльцо покосилось, окна смотрели на мир мутными глазами.

— Мам, тут холодно, — захныкала пятилетняя Леночка.

— Сейчас, маленькая, сейчас протопим, — Надя старалась, чтобы голос не дрожал.

Первая ночь была испытанием. Печь дымила, дети кашляли, из всех щелей дуло. Надя накрыла малышей всем, что было — куртками, одеялами, даже ковриками. Сама не спала. Сидела и слушала, как дышит Ванечка.

У среднего сына, семилетнего Вани, был неизлечимый недуг. Ему требовалось серьезное вмешательство. Квоту обещали через год, но врач в областной сказал прямо: «Может не выдержать. Состояние ухудшается, нагрузка увеличивается. Лучше бы платно, в столице». Цена вопроса — как две таких квартиры, что у них забрали.

Утром Надя полезла на чердак заткнуть щели. Среди старого хлама, газет полувековой давности и рваных тулупов, она нашла жестяную банку из-под чая. Внутри, в промасленной тряпке, лежало что-то тяжелое.

Часы. Карманные, массивные, с цепочкой. Надя потерла крышку пальцем — серебро. На потемневшем металле проступил двуглавый орел и надпись: «За веру и верность».

— Красивые, — вздохнула она. — Только стоят ли чего?

Часы молчали. Стрелки замерли на без пяти двенадцать.

Надя спрятала находку в шкаф. Сейчас не до антиквариата. Еды осталось на три дня, дрова заканчивались, а Ване становилось хуже. Он почти не вставал, силы оставляли его при любом усилии.

Вечером началась метель. Снег валил стеной, отрезая дом от мира. Надя уложила детей, а сама села у окна. Ей было очень тяжело. Что она наделала? Привезла детей в глушь пропадать?

В дверь тихо постучали.

Надя вздрогнула. Показалось?

Стук повторился. Уверенный, глухой.

Она взяла кочергу и подошла к двери.

— Кто там?

— Пусти, хозяйка, непогода разгулялась, — голос за дверью был странный. Скрипучий, как старое дерево, но спокойный.

Надя, сама не понимая почему, отодвинула засов. На пороге стоял дед. Невысокий, в странном армяке до пят, подпоясанном веревкой. Борода седая, окладистая, а глаза — молодые, ясные.

— Проходите, — Надя посторонилась.

Старик вошел, но снег с него не падал. И холодом от него не веяло, наоборот — теплом, как от печки.

Он прошел в комнату, где спали дети, посмотрел на Ваню. Мальчик во сне тяжело дышал.

— Болеет отрок? — спросил гость.

— Недуг тяжелый, — выдохнула Надя. — Помощь нужна. Денег нет.

— Деньги — пыль, — дед сел на лавку. — А вот время — золото. Ты находку-то мою нашла?

Надя замерла.

— Часы? Ваши?

— Мои. Барин подарил, когда я его из полыньи вытащил. Давно это было... Берег я их. Знал, что пригодятся.

— Дедушка, так я их продам! — встрепенулась Надя. — Хоть медикаментов куплю. Серебро ведь.

Старик усмехнулся в бороду.

— Не торопись продавать за бесценок. Там хитрость есть. Мастер Буре шутник был. Ты возьми иголку тонкую, да под крышкой, где петля, нажми легонько. Двойное дно там.

Он встал.

— Ну, бывай, Надежда. Имя у тебя хорошее. Не унывай.

— Постойте, чайку хоть попейте! Как вас звать-то? — Надя кинулась к плите.

— Прохором кличут.

Она повернулась с чайником в руках — а комната пуста. Дверь на засове. Дети спят. Только в воздухе висит легкий запах ладана и печеного хлеба.

Всю ночь Надя не сомкнула глаз. Утром, едва рассвело, достала часы. Нашла швейную иглу. Руки дрожали. Она нащупала микроскопическое отверстие у петли, нажала.

Щелк.

Задняя крышка, казавшаяся монолитной, отскочила. Внутри, в углублении, лежала сложенная вчетверо бумажка и монета. Золотая, тяжелая. Не такая, как в ломбардах висят. Продолжение читать тут vk.cc/cUXlQs