Омар Хайям и другие великие философы

Омар Хайям И Другие Великие Философы
25 апреля в 11:39

Ей сказали: «Муж сгинул без вести», и она пошла греть постель к тому, кто обещал стать новым отцом её сиротам, не подозревая, что станет разлучницей при живой жене

В Сосновке, деревеньке, затерянной среди вятских перелесков и оврагов, зори всегда вставали тихо, словно крадучись.

Но Елизавета Захаровна Круглова, которую все звали попросту Лизой, в то промозглое утро октября 1942 года встретила рассвет с открытыми глазами. Она и не ложилась вовсе.

В углу, на полатях, вповалку спали трое: старший, Гришатка — угловатый, колючий подросток четырнадцати лет, родной сын ее мужа от первой жены; семилетняя Дуняша с косичками-мышиными хвостиками и четырехлетняя кроха Поля.

Лиза сидела у окна, заклеенного крест-накрест пожелтевшими газетными полосами, и смотрела, как ветер гоняет по двору сорванную с петель калитку. Третью ночь она не спала, прислушиваясь не к звукам с улицы, а к тишине внутри себя.

Той самой тишине, что наступает, когда надежда, выпитая до дна, оставляет только сухой, горький осадок неизбежности.

Три дня назад почтальонша, бабка Пелагея, у которой от ревматизма пальцы скрючились так, что она едва удерживала сумку, сунула ей в руки не письмо — казенный листок. Серый, шершавый, пахнущий казенным сургучом и чужой бедой.

— Лизавета, ты эта… присядь сперва, — прошамкала Пелагея, стягивая с головы пуховый платок. — Григорий твой… без вести пропал. Подо Ржевом. В самое мясорубку угодил.

Лиза тогда не закричала. Она аккуратно сложила листок, спрятала его в карман застиранной кофты и пошла доить корову. Вымя было теплым и тугим, молоко звонко стучало о дно подойника, а слезы текли сами по себе, капая в белую пену.

Она не верила в «без вести». Она знала, что означают эти слова в октябре сорок второго под Ржевом. Это означало — земля, смешанная с кровью, и ни креста, ни могилы.

И теперь, глядя в темнеющее небо, она думала о том, что Григорий, ее Гриша, огромный, как медведь, с вечно хохочущим ртом и руками, пахнущими махоркой и стружкой, просто растворился в этой проклятой земле.

Она никогда не узнает, как именно он ушел. Был ли это взрыв, штык или просто свинец в висок. И от этого незнания можно было сойти с ума.

Скрип половиц вывел ее из оцепенения.

— Теть Лиз… — Гришатка стоял в дверном проеме, босой, в длинной исподней рубахе, доставшейся от отца. Он был белобрыс и голубоглаз, весь в покойную мать, но упрямый изгиб бровей достался ему от отца. — Ты чего не спишь? Замерзнешь ведь.

— Иду, Гришенька, иду, — отозвалась она, вставая с лавки. Тело ломило от усталости. — Ложись, завтра картошку копать, а ты у меня главный мужик в доме.

Он подошел ближе, неловко потоптался и вдруг уткнулся лбом в ее плечо. Он никогда не называл ее матерью, всегда «теть Лиз», но сейчас, когда мир рухнул на них обоих, он искал защиты у единственного взрослого человека, который у него остался.

— Он вернется, — сказал он глухо. — Он же сильный.

— Конечно, — Лиза погладила его по вихрастой макушке, чувствуя, как костенеет лицо в гримасе, похожей на улыбку. — Конечно, вернется. Мы ждать будем.

Она врала. Она уже не верила ни в Бога, ни в чудо. Время для чудес закончилось в тот день, когда на пруд у околицы упала первая немецкая листовка.

Часть вторая. Тень птицы

Зима прошла, как проходит тяжелая болезнь: в полубреду, в борьбе за каждый глоток тепла. Дров не хватало, и Гришатка приноровился разбирать старый сарай на задворках, рискуя сломать себе шею под гнилыми стропилами.

Дуняша, тоненькая, как былинка, вязала варежки на продажу в райцентр, а маленькая Поля собирала в лесу мерзлую, горькую рябину, чтобы мать могла подболтать ее в лепешки из лебеды.

Лиза работала за троих мужиков. В колхозе пахала на себе, запрягаясь в плуг, когда падала последняя кляча. Кожа на ладонях потрескалась до мяса, а спина ныла так, что по утрам она не могла разогнуться, пока не разотрет позвоночник горячей тряпкой.

Но шло время, и вместе с первой весенней капелью 1944 года пришло странное, почти постыдное чувство — забвение. Лиза поймала себя на том, что уже не помнит, как смеялся Григорий. Она помнила, что он смеялся громко, но сам звук стерся из памяти, как мел с доски.

И в эту щель, пробитую усталостью, вошел другой человек.

Его звали Родион Северьянович Лосев. Он появился в Сосновке в начале мая, когда река вышла из берегов и подтопила мостки. Он был не местный, из Ленинграда, из эвакуированных.

Председатель колхоза, старый хитрый Ерофей Кузьмич, пригрел его на должность счетовода и учетчика. В деревне, где из мужиков остались только безусые мальчишки да старики с клюками, появление сорокалетнего, поджарого, седоватого человека с манерами городского врача произвело фурор.

Родион был некрасив той породистой некрасивостью, которая цепляет сильнее смазливой пригожести. У него были узкие губы, всегда чуть поджатые, и глаза цвета темного янтаря, которые смотрели на мир с внимательной, чуть печальной улыбкой.

Он не ухаживал за Лизой в привычном деревенском понимании — не дарил пряников и не ходил вокруг двора с гармошкой. Он просто однажды вечером постучался в дверь, держа в руках бидон с керосином.

— Захар Кузьмич сказал, у вас дети малые, а свету нет. Возьмите, — сказал он, поставив бидон на крыльцо. — И не спорьте. Я вижу, как Дуня ваша у лучины глаза портит. Жалко девку.

Лиза хотела отказаться, хотела выплеснуть на него усталую злость за то, что он тут, живой и целый, а Гриши нет. Но вместо этого она вдруг заплакала. Громко, навзрыд, как плачут бабы на могилах.

А Родион не ушел. Он сел на ступеньку, закурил папиросу и стал говорить. Он рассказывал о блокадном Ленинграде, о том, как хоронил жену и дочь в мерзлую землю Пискаревки, о том, как его, умирающего от дистрофии, вывезли по Дороге Жизни на Большую землю.

— Я думал, уже не человек, а тень птицы, — говорил он, стряхивая пепел в крапиву. — Но выжил. Не знаю зачем. А теперь смотрю на вас, Лизавета Захаровна, и думаю — может, затем, чтобы керосин вам принести.

Она улыбнулась сквозь слезы, и впервые за долгие месяцы ей стало легче. Не оттого, что появился мужик, а оттого, что рядом оказался человек, который пережил то же самое и не сломался.

Их связь не была стремительной. Она завязалась, как завязывается узел на мокрой веревке — медленно, туго, намертво. Родион помогал починить крышу, потому что Гришатка еще не дорос до конька.

Он приносил детям кусочки рафинада, добытые по невероятному блату в райпотребсоюзе. Он разговаривал с Гришаткой о звездах и механике, давая мальчишке то, чего не могла дать она — мужское наставничество.

А потом, в одну из душных июльских ночей, когда в небе полыхало северное сияние, предвещавшее, как говорили старухи, скорую беду или скорую победу, они стали близки.

Это случилось на берегу омута, куда Лиза пошла полоскать белье. Он просто подошел сзади, накинул ей на плечи свой видавший виды ленинградский пиджак и сказал:

— Холодно уже. Простудишься. А тебе болеть нельзя.

И в этом «нельзя» было столько невысказанного, что Лиза, сама того не желая, повернулась и уткнулась лицом в его грудь, пропахшую махоркой и типографской краской ведомостей.

К августу вся деревня знала, что Лизавета Круглова спуталась с приезжим счетоводом. Кто-то осуждал, шипел вслед: «Муж еще тела не остудил, а она уже…».

Кто-то, как соседка Агафья Тимофеевна, потерявшая на фронте двоих сыновей, говорила просто:

— Дуры вы. Живым — живое. Пусть баба отогреется. Война кончится, разберемся, а сейчас ей деток поднимать. И помощник ей Богом дан.

Продолжение не влезло — читайте на сайте: vk.cc/cX5ONE

А когда вскрылась правда о «погибшем» муже и о женщине, которую он все это время считал своей единственной, вся деревня ахнула.