Когда утром у магазина заговорили, что Надька-фельдшер ночью отказалась ехать на вызов, деревня будто только этого и ждала.
— Совсем страх потеряла, — сказала продавщица Лида, нарезая колбасу. — Зое Петровне плохо, давление под двести, а эта: «Пусть сын сам везёт». Да что ж делается-то.
— Раньше фельдшер как мать родная была, — подхватила тётка Галя. — А теперь зарплату получают, а людей спасать не хотят.
Хлеб ещё не разобрали, а новость уже обросла мясом: будто Надежда Сергеевна не просто не приехала, а бросила умирать. Будто Зоя Петровна лежала без сознания, а фельдшер только трубку кидала.
К полудню об этом знал весь посёлок. Кроме самой Надежды Сергеевны. Она в это время сидела на табурете у процедурного стола, пила остывший чай и смотрела в стену так, будто на ней сейчас кто-то напишет, как жить дальше.
Ей было сорок восемь. Двадцать пять лет на фельдшерском пункте. Давление, ожоги, ножевые после пьянок, роды на дому, судороги у младенцев, старики с сердцем, детские температуры по три ночи подряд — она тащила всё. В метель, в распутицу. Без скорой рядом, без второго человека, без права на слабость.
Именно поэтому слух бил не по репутации. Он бил в нутро. Потому что этой ночью она и правда не приехала. Только всё было не так, как уже приврали в очередях.
Зоя Петровна Тарасова любила болеть громко. Давление подскакивало вовремя: в девять вечера, в половине первого ночи, на Пасху, на Первое мая. Вызывали Надежду не потому, что умирали, а потому, что так привычнее. Сын Зои Петровны, пятидесятилетний Витя, здоровый как бык, никогда не хотел везти мать сам.
— А зачем мне машину гонять? Есть фельдшер, ей за это платят, — говорил он на всю улицу.
Надю выдёргивали по ночам, сажали у кровати, заставляли слушать одно и то же: «Ах, сердечко… ах, голова… раз пришла, давление ещё раз померь, и капельки подай, и чайник поставь».
Она терпела. Знала: один раз сорвёшься — скажут, что грубая. А грубили ей как раз Тарасовы. Витя мог открыть дверь с перегаром: «Чё так долго? Если мать сдохнет, на твоей совести». Жена его Ира строчила в район по любому поводу: «фельдшер без бахил», «фельдшер посмотрела недоброжелательно».
И всё же, когда звонили Тарасовы, Надя ехала. Всегда. До этой ночи.
Телефон зазвонил в 01:17, когда она уже обувалась в прихожей, собираясь к Тарасовым — Витя позвонил первым, в час ночи, привычно. Второй звонок был от Любы Роговой с дальнего края посёлка. Той самой Любы, про которую в деревне говорили «пропащая»: муж сидел, сама выпивала, дом разваливался, ребёнок вечно грязный.
И вот тут Надежда позволила себе на одну секунду стать не фельдшером, а просто уставшей женщиной.
Потому что первой мыслью было: опять Роговы. Опять этот дом с холодной печкой, опять перегар, опять «по пьяни не уследили». Она стояла в прихожей с трубкой и ловила себя на том, что не хочет туда идти. Не из-за усталости даже. Из-за того, что Тарасовы хоть и хамы, а чистые, а у Любы — грязь, стыд и вечная её виноватое лицо.
Этой секунды Надежда потом будет стыдиться сильнее всего.
Потому что Люба не орала, как орут по пустякам. Она шептала.
— Надь Сергеевна… пожалуйста… Ваня синий… он не дышит толком…
И всё лишнее с Надежды слетело. Она схватила сумку, ингалятор, ампулы, тонометр и побежала. Не к Тарасовым. К Роговым.
До них было почти двадцать минут пешком через тёмную улицу, где фонари не горели половину зимы. Машины у фельдшера не было. Старая «Нива» при администрации третий месяц стояла без аккумулятора — Надя звонила, просила, ругалась, без толку.
Дом Роговых встретил сыростью и запахом детской болезни. Семилетний Ваня лежал на диване серый, с запрокинутой головой, и хватал воздух с тяжёлым свистом, будто дышал через соломинку. Ложный круп, отёк гортани — Надя поняла с порога. Люба стояла босиком, трезвая как стекло, и тряслась.
— Сколько так?
— Минут двадцать… я думала, отпустит…
Ещё немного — и не отпустило бы совсем.
Надежда работала быстро, без слов. Ингаляция. Укол. Команды Любе: подушки выше, окно приоткрыть, не реветь, держи голову. Звонок в районную скорую. Потом ещё один — ускорить.
— Машина одна, ждите, — ответили обычное.
Она сидела у ребёнка, считала вдохи, растирала холодные ладони и держала собственный страх в кулаке. Потому что если фельдшер испугается — рухнет всё.
В 01:46 позвонил Витя.
— Мать помирает! Ты где шляешься?!
— Я на другом вызове, — Надежда прижимала трубку плечом, не отрывая глаз от груди мальчика. — Измерьте давление, дайте каптоприл под язык. Если тяжело — везите в приёмный покой. Я подъеду, как освобожусь.
— Ты охре.нела? Какая больница ночью? Приезжай немедленно!
— Не могу уйти. Здесь ребёнок в тяжёлом состоянии.
— Да плевать мне на этого алкашонка! У меня мать!
Надежда Сергеевна молча нажала отбой. Палец на секунду завис над экраном, а затем твердо сдвинул ползунок в беззвучный режим. Аппарат отправился в глубокий карман куртки. Мир сузился до размеров маленькой, промерзшей комнаты, где пахло плесенью и где на старом диване угасал ребенок.
— Держи его крепче, Люба, — скомандовала Надежда, и ее голос прозвучал неестественно громко в давящей тишине. — Зафиксируй плечи.
Ваня уже не хрипел. Он ловил воздух мелкими, поверхностными толчками, запрокинув голову так, что на тонкой шее вздулись жилы. Синева от губ поползла к щекам. Ложный круп коварен: отек гортани закрывает дыхательные пути медленно, а потом — резкий спазм, и всё.
Надежда вскрыла ампулу лекарства. Руки, загрубевшие от хозяйственного мыла и ледяной воды, работали с машинной точностью. Укол. Затем она схватила небулайзер, залила гормональный раствор.
— Прижми маску к его лицу! Не давай срывать! — прикрикнула она на впавшую в ступор мать. Люба, трезвая, бледная как полотно, вцепилась в пластик дрожащими пальцами.
Потянулись минуты, густые и вязкие, как смола. Надежда сидела на корточках, считая пульс на слабеньком запястье. В голове, на заднем фоне, монотонно билась мысль: «Если сейчас остановится дыхание — резать. Прямо здесь. Кухонным ножом, если скальпель затупился. Резать связку, вставлять трубку от капельницы». Эта готовность к крайности делала ее пугающе спокойной.
Но резать не пришлось. Через десять минут лекарство начало действовать. Ваня вздрогнул, закашлялся лающим, металлическим кашлем и вдруг глубоко, со всхлипом вздохнул. Синева начала неохотно таять. Ребенок обмяк на подушках, покрывшись липким потом.
Только тогда Надежда позволила себе выдохнуть. Она тяжело поднялась, чувствуя, как ноют колени.
— Жить будет, — глухо сказала она. — Сейчас приедет районная скорая, поедете в стационар. Без разговоров, Люба. Иначе к утру отек вернется.
Когда мигалки районной «Газели» осветили кривой штакетник Роговых, на часах было половина третьего ночи. Сдав мальчика с рук на руки хмурому дежурному врачу, Надежда вышла за калитку.
Морозный воздух резанул по легким. Она достала телефон. На экране светилось двадцать семь пропущенных вызовов от Вити Тарасова и одно сообщение от его жены Иры: «Мы пишем в прокуратуру. Вы ответите за всё».
Надежда подняла воротник куртки. По логике вещей, ей нужно было идти домой. Она сделала свою работу, она спасла жизнь. Но профессиональная интуиция — то самое проклятое, выработанное годами шестое чувство, которое не давало ей спать по ночам, — тянуло ее в другую сторону. К дому Тарасовых. Добровольно идти туда, где тебя будут оскорблять, не хотелось до тошноты. Но она пошла.
Дом Тарасовых светился всеми окнами, как новогодняя елка. Калитка была распахнута. Надежда тяжело поднялась по ступенькам и вошла в сени, не стучась.
В просторной, теплой кухне, заставленной дорогой техникой, сидел Витя. Перед ним стояла недопитая рюмка коньяка. Увидев фельдшера, он грузно поднялся, наливаясь дурной, пьяной кровью.
— Явилась! — рявкнул он. — Что, сдох там твой алкашонок?! А моя мать из-за тебя мучается! Я уже все инстанции на уши поднял! Ты завтра же пойдешь по статье, поняла?!
Надежда не ответила. Она молча расстегнула куртку, надела бахилы и прошла мимо него вглубь дома, в спальню Зои Петровны.
— Куда прешь?! — Витя двинулся следом. — Она уснула только что! Не смей ее будить, ей покой нужен после того, как ты нас бросила!
Надежда распахнула дверь спальни. Включила верхний свет. И замерла.
Зоя Петровна не спала. Она лежала на спине, скомкав здоровой рукой одеяло. Ее лицо, обычно румяное и недовольное, стало пепельно-серым. Правая половина лица обвисла, губа съехала вниз, превратив рот в кривую, страшную щель. Старая женщина смотрела на Надежду одним осмысленным, полным животного ужаса глазом и издавала тихое, булькающее мычание.
— Мам, ты чего? — голос Вити за спиной вдруг надломился и стал тонким. — Мам, скажи ей, чтоб уходила…
— Заткнись, — бросила Надежда так резко, что Витя поперхнулся воздухом.
Она бросилась к кровати. Измерила давление — двести сорок на сто тридцать. Проверила реакцию зрачков.
Классика. То, чего следовало ожидать все эти годы. Организм, привыкший играть в болезни, наконец сломался по-настоящему. Ишемический инсульт. Обширный. И случился он не час назад, когда Витя истерил в трубку, а совсем недавно. Возможно, прямо тогда, когда сын пил коньяк на кухне, уверенный, что мать просто «уснула».
— Витя, — Надежда не оборачивалась, быстро набирая в шприц магнезию. — Звони в район. Вызывай неврологическую бригаду. Бегом!
— Да что с ней?! — он наконец понял, что происходит что-то непоправимое, страшное. Спесь слетела с него в одну секунду, обнажив растерянного, напуганного мужика.
— Инсульт у нее. Настоящий. Пока ты там коньяк глушил и жалобы на меня в уме сочинял, она тут умирала. Звони, кому сказала!
До утра они боролись за жизнь Зои Петровны. Надежда ставила капельницы, контролировала дыхание, а Витя, белый как мел, сидел в углу, обхватив голову руками. Когда приехала реанимация и пожилую женщину на носилках понесли в машину, Витя попытался сунуться следом.
— Мест нет, поедешь на своей, — отрезал врач скорой.
Надежда собирала свой чемодан. Витя топтался в дверях. — Надь… Надежда Сергеевна… — выдавил он, глядя в пол. — Она… выкарабкается?
Надежда застегнула молнию сумки. Посмотрела на него красными от бессонницы глазами. — Не знаю, Витя. Время упущено. Если бы ты не орал на меня по телефону, а зашел к матери в комнату и посмотрел на нее внимательно… может, и обошлось бы. А теперь молись.
Она вышла из богатого дома в серое, холодное утро.
К полудню об этом скандале знал весь посёлок. Хлеб в магазине еще не разобрали, а новость уже обросла слухами. Люди, привыкшие к простым сюжетам, судачили, что Надежда Сергеевна ночью бросила Зою Петровну умирать ради пьянчуги Любки. Что у Тарасовой из-за этого случился удар, и теперь Витька точно посадит фельдшера.
Никто не знал правды. Никто не знал, что Витя, парализованный чувством собственной вины, сидел сейчас в коридоре районной больницы и боялся даже поднять глаза на врачей.
А Надежда в это время сидела на табурете у процедурного стола. Она пила остывший, горький чай и смотрела в выкрашенную масляной краской стену. Ей было сорок восемь лет. Двадцать пять лет она тащила на себе этот поселок.
В коридоре ФАПа скрипнула дверь. Зашуршали шаги. — Надежда Сергеевна? — робко позвал старческий голос тетки Гали. — Мне бы давление померить… А то говорят, ты увольняться собралась. Как же мы без тебя-то?
Надежда медленно моргнула. Поставила кружку на стол. Расправила плечи, на которых лежал невидимый, но осязаемый груз чужих жизней, глупостей и страхов.
— Проходите, Галина Ивановна, — ровно ответила она. — Садитесь. Закатайте рукав. Никуда я не уволюсь. Кто ж вас, дураков, лечить будет.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации