Дело житейское
— А доски я покупал! Я, поняла?! — уже практически орал Дима, бил себя в грудь кулаком, плевался, вытирал рот рукавом и бешено таращил глаза. Он никак не ожидал, что невеста, Зина Орлова, даст ему от ворот поворот, ведь все было так хорошо, и он уж себе и место в избе присмотрел, и тетке сказал, чтоб деньги откладывала ему на костюм, а тут вон оно как…
Доски для Зиночкиного забора Димон купил у дяди Вани. Держащем стройматериалы, далеко не новые, на каком–то пахнущем плесенью и кошками складике у станции, далеко не новые.
Купил, сколько велено, даже рулеткой перемерил, подходят ли. Да и пусть будущий тесть потом ворчал, что гнилые и сучковатые. Не нравится — сам поезжай и выбирай. Что он, Димка, должен каждую дощечку оглядывать, обнюхивать и поглаживать на предмет сучков? Дудки! Дяде Ване на бутылку еще надбавок кинул, и все равно Димон тогда круто сэкономил. Зина дала ему денег на материал для забора у родительского участка. Большая пачечка тогда получилась, Зинка вложилась, тесть с тещей тоже…
Дима и не стал даже много добавлять, так, пару купюр от себя для порядка отслюнявил. Зачем больше, если и так хватает! Нет, он даже сэкономил, к мужикам на лесопилку не поехал, а договорился с Иваном Яковлевичем, местным алкашом, что купит у него то, что валяется на складе. А на остаток, разницу, купил себе на рынке прекрасные охотничьи сапоги, лодку надувную и шапку. Зачем, не знает, но просто захотелось побаловать себя.
— Да нам и надо–то всего ничего! А тебе хорошо будет, да, дядь Вань? И тебе выгода, и мне! — выловив Ивана перед рюмочной, приобнял его Димка, повел в сторонку. — Так по чем отдашь? Мне, понимаешь, перед Зинулей выслужиться надо, никак замуж не идет, а уж очень она мне хочется, я ее окучиваю, окучиваю, а она ломается. Дом у Зинки же, хозяйство, тепленькое местечко, не упустить бы! Так что?
Дядя Ваня скептически поморщился, пожал плечами.
— Тут дело–то какое, Димка… Зина — она баба железная, кремень и этот… Как его?.. — Мужчина пощелкал костлявыми пальцами, подыскивая слово. — Цемент. Кстати, не нужен? У меня два мешка валяется. Лет уж семь…
— Да не нужен мне цемент. А про Зину ты зря, да какая разница вообще?! Она за меня тоже ухватилась, без мужика–то как?! Сына кто будет воспитывать? Но мы это быстро решим, с сыном, а вот доски… Сколько хочешь за свою гниль?
Иван задумался, пошамкал губами, посчитал что–то, глядя в небо, потом назвал цену.
— Ну–у–у–у! Это грабеж, дядь Вань! Ты в руках и денег–то таких никогда не держал. Пропьешь. Давай скидку мне! — возмутился Дмитрий.
Поломавшись и увидев у Димки в сумке чекушку, Иван Яковлевич согласился. На том и расстались. А потом Дима и его друг Михаил подогнали Мишкин грузовичок, на котором тот занимался частными извозами, и погрузили те злосчастные доски. К Зине приехали ночью, свалили все у ворот. Девушка встретила жениха с фонарем, позволила себя поцеловать. Дима бы и остался там, у Зины, тихонько пробрался в ее комнату, Андрейку, сына, отправили бы к деду с бабкой, а уж сами…
— С ума сошел? Домой иди. Ну всё! Всё! Андрейка температурит что–то.
Она последний раз клюнула его в щеку, провела рукой по губам, по поросшему щетиной подбородку и убежала, накинув на плечи платок.
— Покормила бы хоть! — бросил он ей вслед.
Зина на миг застыла, обернулась.
— Погоди, пирогов принесу. Да отстань, увидят же!
Зине двадцать два, она растит сына одна, «нагуляла», привезла мальчонку в одеяльце из города, где училась и работала, встала перед родителями, гордая, всем своим видом говоря, мол, если выгоните, уйду, в ногах валяться не стану. А Зинина мама, Полина, помедлила, нахмурилась, но через секунду уже встрепенулась, потому что Андрей заплакал, пора было менять пеленки.
— Ну что ж ты дите мучаешь?! Холодно, а он весь мокренький. Давай–ка в дом, скорее! Саша, Сашенька, люльку надо с чердака спустить! — обернулась она к мужу. — Ой, какой у нас мальчик, какие губки бантиком, какие глазки… — заворковала над внуком. — Зинуль, воды согрею, а вы пока устраивайтесь. Ох, радость–то какая! Внучок у нас теперь! Парень!
Родители переглянулись за Зиночкиной спиной, пожали плечами — вот как оно в жизни бывает…
Соседи посудачили, поглядели, да и свыклись, что Зина теперь мама, а Полина и Александр стали бабушкой и дедушкой даже без свадьбы дочери.
— Бывает. Сейчас все бывает. Не верится, чтобы Зина просто гуляла, она девушка серьезная. Видать что–то случилось, любовь была, а потом ушла… — вздыхала Зиночкина соседка, баба Оля. — А мальчик хороший, я видела. Опора матери будет.
Димка помнил Зину еще школьницей, она ему нравилась, ведь и пела хорошо, и красавица была. Но в руки не давалась. Да и чё рт с ней, других вокруг было полно!
А вот приехала, и Дима ни спать, ни есть, ни работать больше спокойно не может, всё о ней думает.
Сказал о своих видах тете, с которой жил лет с десяти, а та губы поджала.
— «Порченых девок» мало кто берет, не принято как–то с приплодом в дом приводить, — строго сказала Елена Николаевна. — Зачем она нам? Найдешь хорошую, белёную, — так тетя Лена называла «чистеньких» девушек, они такие ей нравились. А вот что ее Димка сам не хорош, что лет с восемнадцати по сеновалам да по сараям с девчонками ночует, — это ерунда, мужская плоть требует. — Я её дочкой буду звать. Ох, не дожили твои–то до такой радости, чтобы у тебя, Дима, семья была, настоящая, крепкая… — и всхлипнула даже, так расчувствовалась. — Только чтобы детки–то твои были… А чужой приплод…
— А что тебе приплод? Ерунда все это, предрассудки! Нравится, значит моей будет. Точка! — отрезал Димон, жахнул по столу кулаком.
Тетя Лена испуганно вздрогнула, дождалась, пока Димка уйдет, а потом довольно кинула ему вслед: «Хозяин!»
Зинаида долго не подпускала к себе парня, приглядывалась. А он как будто через свои чувства стал лучше, добрее, «правильнее», не хулиганил, с кем попало не гулял, в пивную не ходил, дом стал свой ремонтировать, красоту наводить.
— А какие вы, Зина, наличники предпочитаете: голубые или белые? — стоя на стремянке, спрашивал он у идущей мимо девушки Дима. — Я в этом совершенно ничего не понимаю…
— Мне все равно! Какие хотите, такие и делайте! — хмыкала та.
— Тогда голубые. Как твои глаза, Зина. Стой! Погоди, — кидался парень ей вслед.
— Не кричите. Ребенка разбудите! — осаживала его девушка. — Ну что?
— Я тебе букет вот приготовил… Ромашки… Нравится? — Димон протягивал ей букет из полевых цветов, которые он нарвал еще утром, когда Зина ушла с Андрюшей в поликлинику.
— Нравится, — помолчав, кивала девчонка...
А из–за заборов на них смотрели старушки, толкали под локти своих стариков и улыбались. Любовь рождается, молодец Димка, на правильную дорогу встает…
Потом он стал приносить малышу погремушки, привез из города книжки со сказками. Зина эти знаки внимания принимала неохотно.
— Ну что же ты ломаешься, дочка? Димка вырос, образумился. А ты… Ты же… —Мать кивала на лежащего в колыбели мальчика, но тут же замолкала, потому что дочь так строго смотрела на нее, что продолжать было опасно — как бы не поругаться!
— Я не ломаюсь. Просто я не считаю, что должна выходить за абы кого только потому, что воспитываю ребенка. Вот бабушка тебя одна вырастила, и я смогу. Всё, мама, не начинай!
Полина больше «не начинала», но к Дмитрию приглядывалась теперь внимательней, всё старалась разглядеть в нем хорошее. Получалось.
Вот недавно приволок он откуда–то качели детские, приладили с Александром Трофимовичем во дворе, потом посидели, покурили, поговорили, ладно вышло.
Зимой Дима привез дрова, Зиночку обогревать.
Ну и много еще чего было, по мелочи, Полина не вспомнит, но было же!
А вот дочка ее беспокоила. Молока, сказала, нет, Андрюша рос «искусственником»; подругами не гуляла, только с ребенком всё нянчится, книги читает, говорит, что учится заочно.А Полина не верит. С Зиной что–то произошло, что–то странное. Она ведь приезжала год назад, зимой, и никакого живота у нее не было. Как же?..
Время идет, дрова те давно прогорели, Дима все чаще бывает у Зины, кажется, дело идет к свадьбе, но невеста все нос воротит.
— А чего ты, Зина, ждешь? Принца? Не будет в наших краях принца, тем более к нам во двор он не зайдет, это точно! — не выдержала Поля. Она уж и ткань на свадебное платье приглядела, и кружева для своего воротничка нашла, чтобы понарядней выглядеть, а Зина нос воротит. — Дмитрий — положительный мужчина. Да, грубоват, да, не отесан, но это же всё твоя работа! Поженитесь, исправишь потихоньку. Зина!
А дочка только головой качает.
— Не надо, мам. Димка что? Я же знаю его как облупленного! Куда нам жениться?! Смешно. Да он и до меня, и после ни одной новой юбки не пропускал и не пропустит! Вот недавно в поликлинике медсестра появилась новая, Эля. На практику приехала, кажется. А наш Дима тут как тут! Уже с ней познакомился! Горбатого, мама, могила исправит!
— Смешно, Зин! Ну мало ли, что они там обсудили, он же за тобой тогда приехал, чтобы вам с Андрюшей под дождем домой не идти, узнавал, наверное, когда вы выйдете! Беда, а не дочка! — всплескивала руками Поля. Не со зла, просто хотелось, чтобы у Зины все было хорошо…
— Хватит, Полька, — одернул ее Александр Трофимович. — Зина знает, что делает. Суждено — значит будут вместе, а не суждено, сколько ты их ни сватай, не сойдутся. Да и Дима этот матершинник еще тот, не люблю таких. И с отцом его мы из–за этого не ладили.
— Ну ты сравнил! Димин отец совсем другой был. Абсолютно! — махнула рукой Полина. Она не любила, когда муж затыкает ей рот. — А вот Димка хорошеет с каждым днем. Ну смотрите, вы вот тут спелись, против него все выдумываете, а женится на другой — будете локти кусать. Ладно, Андрюша проснулся, я кормить пойду. Смесь эту затеяли тоже, как будто своё молоко нельзя было сохранить… Мучают мальчика, а у него колики из–за этого!
Полина ушла в соседнюю комнату, Зина направилась за ней, но отец поймал ее за руку, посмотрел снизу вверх, покачал головой:
— Делай, как нужно, Зина. Только… Только если надумаешь замуж выходить, надо Диме все рассказать, поняла? Надо, так будет честно! — прошептал он.
— Что рассказать? — вспыхнула Зинаида, нервно поправляя шаль на плечах и оглядываясь на дверь, за которой Полина уже запевала колыбельную песню.
Отец глянул тяжело, из-под седых, кустистых бровей, и выпустил из пальцев её запястье.
— А то самое. Что не было никакого городского студента. Что Андрюшка — не нагулянный, а приёмный. Забыла, с кем я в районе в совете ветеранов сижу? С Васильевым из опеки. Он мне ещё летом проговорился, как ты, дурёха, полгода инстанции обивала, чтобы мальчонку из детдома забрала, когда его мать, подружка твоя общежитская, в роддоме преставилась. Гордая… Сказала родителям, что сама оступилась, лишь бы дитё не под забор, а в семью, под нашу защиту. Думала, мы отвернёмся? Эх, Зинка…
Зина молчала, стиснув зубы. Грудь её учащённо вздымалась. Александр Трофимович вздохнул, достал из кармана кисет, но набивать трубку не стал — передумал.
— Обман, Зина, — он всегда кривой дорогой идёт. Ты Димку за дурака держишь, а он хоть и топорный, да не слепой. Но дело даже не в нём. Если ты с мужчиной жизнь строить соберешься, на такой тайне дом не выстоит. Рано или поздно вылезет. А Димка… Ты ж его не потому гнобишь, что он медсестре Эле улыбнулся. Ты проверяешь его. Ищешь, где он гнильцу проявит, чтобы себе оправдание найти — почему «нет» сказать.
— А забор, пап?! — шёпотом, но с горячей злобой выдохнула Зина. — Ты забор-то этот видел, что он приволок?! Гнильё да сучки! Он же на всём сэкономить норовит, всё подешевле, да чтобы себе шапку с лодкой прикупить! На наши с вами деньги! Он ж не жену ищет, он место тёплое смотрит, где бы устроиться да под боком готовенькое иметь!
— А ты ему про доски-то прямо скажи, — тихо ответил отец. — Не ори, как он сейчас у ворот, а по полочкам расклоди. Вот и увидишь, кто перед тобой — мужик или так, труха перекати-поле.
И вот теперь, спустя час после того разговора с отцом, во дворе бушевала буря. Дмитрий, распалённый обидой и досадой от того, что его, городского да ушлого, так впросак застали, всё ещё стоял у разбитых гнилых досок, размахивал руками и орал на всю улицу.
— Я доски покупал! Я! Поняла?! — рвал он на себе куртку.
Зина вышла из калитки медленно. Без платка, в одной легкой кофте, несмотря на прохладный вечерний ветер. На лице её не было ни страха, ни слез — только какая-то звенящая, холодная прозрачность. За её спиной silently встал Александр Трофимович, сложив огромные, суховатые рабочие руки на груди.
— Замолчи, Дим, — спокойно сказала Зина. Голос у неё был негромкий, но Дмитрий от этого тона споткнулся на полуслове и поперхнулся воздухом. — Не позорься на всю деревню. Ночь на дворе.
— А чё не орать?! — взвился он снова, но уже тише, оглядываясь на тестя. — Я старался! Грузовик доставал, спину ломал! А ты мне от ворот поворот?! Из-за каких-то сучков?! Да где я тебе сейчас новые доски возьму, на них цены кусаются!
— А деньги где, Дим? — мягко спросила Зина, сделав шаг вперед. — Тех пяти тысяч, что я тебе дала, и пяти, что отец добавил, на лесопилке в райцентре аккурат на сосновый обрезной шпунт хватало. С запасом. С доставкой. Я же не ленивая, я в контору лесопилки звонила, прейскурант знаю.
Дмитрий мгновенно осекся. Бешеный огонь в его глазах сменился метущимся, вороватым огоньком. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя, как новые охотничьи сапоги вдруг стали невероятно тяжелыми и словно чужими.
— Ну… так это… — замялся он, вытирая усы рукавом. — За доставку Мишка взял… Дядя Ваня тоже скинул немного… Я думал, разница — за труды мои…
— За труды? — Зина горько усмехнулась. — Ты на мои деньги и деньги моих родителей себе лодку купил. Думал, деревня промолчит? Так дядя Ваня уже у рюмочной всем расписал, как он тебя «обувал», а ты радостный бегал сапоги примерять. Ты, Димка, не забор мне привез. Ты мне свою душонку показал. Вся она — вот как эти доски: сверху вроде ничего, а внутри — плесень да кошачий запах с дяди-Ваниного склада.
— Да я же для нас! — выкрикнул Дмитрий, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Нам же жить! Ну сэкономил, ну лодку взял — так мы же с Андрейкой летом на рыбалку ходить будем! Я ж к нему как к родному! Я ж воспитать обещал!
Зина посмотрела на него в упор. В её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость — не к себе, а к нему, такому взрослому и такому безнадёжно глупому.
— Не надо его воспитывать, Дмитрий. И лодка твоя ему не понадобится. И ты ему — не отец. И мне — не муж.
— Это ещё почему?! Из-за досок этих проклятых?! — он рванулся было к ней, но Александр Трофимович лишь едва заметно шагнул вперед, и Димка замер.
— Не из-за досок, — отчеканила Зина. — А потому что ты меня за сироту с нагулянным грехом держал. Думал, раз «с приплодом», так я тебе за каждый гнилый гвоздь в ноги кланяться буду, да в избу твою побегу, счастливая, что хоть кто-то подобрал. А Андрюшка — не нагулянный мой. Он сын Кати Соколовой, которая в роддоме умерла. Я его усыновила. Честно, по закону, через суд. И рощу его сама, своими руками и горбом, без твоих подачек. И стесняться мне перед людьми нечего.
Дмитрий застыл, открыв рот. Слова Зины ударили его сухим, пыльным обухом. Он перевел взгляд на Александра Трофимовича. Старик молча и утвердительно кивнул, смотрит строго, с превосходством честного человека.
Все Димкины хитрые расклады — и место в тереме, и тёткины похвалы про «послушную девку», и гордость хозяина, спасающего «порченую» — рассыпались в пыль. Перед ним стояла не виноватая девчонка, которой надо искать покрова, а сильная, чистая женщина, которая видела его насквозь. Со всеми его сапогами, лодками, дядей Ваней и фальшивыми ромашками.
— А доски твои… — Зина указала рукой на кучу мусора у ворот. — Забирай. Нам с отцом чужого не надо. Завтра Мишка твой вернется, погрузите и везите дяде Ване обратно. А разницу с денег — отдашь. Не мне. В детским дом районный отвезешь, откуда я Андрюшу забирала. Понял?
Дмитрий стоял молча, опустив голову. Вся его спесь и оранье сдулись, как проколотая надувная лодка. Ему вдруг стало так стыдно, как не было никогда в жизни — даже когда тетка ловила его за кражей яблок в чужом саду.
— Понял… — буркнул он еле слышно, не поднимая глаз.
— Вот и ладно, — тихо сказала Зина. — Дело житейское, Дим. Каждый выбирает по себе: кто-то из гнилья пытается дом сложить, а кто-то на чистом месте строит. Ты иди. Простудишься.
Он повернулся и медленно поплелся по темной деревенской улице. Новые охотничьи сапоги скрипели в тишине навязчиво и фальшиво, точно отсчитывая шаги его собственного, позорного поражения.
А у калитки Александр Трофимович положил тяжелую ладонь на плечо дочери.
— Молодец, Зинуля, — тихо сказал отец. — Хороший забор у нас будет. Завтра сам на лесопилку съезжу. Свою сосну выберу. Звонкую, без единого сучка. Чтобы на века.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг https://t.me/NightStoryNotifyBot
войдите, используя
или форму авторизации