– Он продал единственное жильё – Дочь решила проверить ухажёра матери по базам
Клетчатая рубашка висела на спинке стула — чужая, мужская, пахнущая машинным маслом и дешёвым стиральным порошком. Катя брезгливо приподняла её двумя пальцами.
— Мам, это что? «Садовод», распродажа девяностых?
Елена Николаевна отобрала рубашку и аккуратно повесила обратно.
— Это Витины вещи. Какая разница, где куплены? Чистые, опрятные.
— Витины! — Катя плюхнулась на стул и привычным жестом пододвинула к себе вазочку с дорогими конфетами. — Мам, тебе пятьдесят шесть. Ты начальник финансового отдела. Квартира в центре, дача, машина. А это кто? Витя. Водитель? Сторож?
— Он механик. И он хороший человек.
— Механик, — протянула дочь так, будто произнесла «прокажённый». — И где этот принц с гаечным ключом обитает? Только не говори, что он уже перевёз свои клетчатые сокровища в твои сто двадцать квадратов.
— Он не перевёз. Просто остался на выходные. Мы ездили на рынок, он помог сумки донести, потом кран в ванной починил...
— Классика жанра! — Катя хлопнула ладонью по столу. — Сначала кран, потом «ой, метро закрыто», а через месяц он лежит на твоём итальянском диване в растянутой майке и смотрит футбол, пока ты ему котлеты жаришь. Мам, ты же умная женщина! На работе людей насквозь видишь. А тут... Это же элементарная схема. Брачный аферист предпенсионного возраста.
— Катя, прекрати. Ты его даже не видела.
— А мне и не надо! — дочь вскочила и начала ходить по кухне, цокая каблуками. — Я вижу факты. У тебя — ресурсы. У него — рубашка с рынка и, подозреваю, куча долгов или алиментов. Ты для него — счастливый лотерейный билет.
— У него нет долгов. И алиментов тоже, дети взрослые.
— Ты проверяла? Паспорт смотрела? Кредитную историю заказывала?
Елена отвернулась к окну. Катя была в своём репертуаре — жёсткая, прагматичная, видящая во всём подвох. С тех пор как она сама развелась с мужем, который при разводе пытался отсудить даже подаренную на свадьбу кофемашину, дочь везде искала корысть.
— Мам, я просто не хочу, чтобы ты потом плакала. Вспомни тётю Любу. Пригрела такого вот «простого мужика», а он потом дачу спалил по пьянке и ещё кредит на неё оформил.
— Виктор не пьёт.
— Все они не пьют, пока в доверие втираются.
В прихожей щёлкнул замок. Елена вздрогнула.
— Это он. Пожалуйста, Катя, веди себя прилично.
В кухню вошёл высокий крепкий мужчина лет шестидесяти с небольшим, с седеющей бородой и добрыми, немного уставшими глазами. В руках он держал пакет с продуктами.
— Леночка, я хлеба свежего взял, твоего любимого, бородинского, и молока... Ой, здравствуйте, — он осёкся, увидев Катю.
— Здравствуйте, Виктор... или как вас там по отчеству? — Катя смерила его взглядом с головы до ног, задержавшись на стоптанных, но начищенных ботинках.
Виктор поставил пакет на край стола и спокойно выдержал взгляд Кати.
— Здравствуйте, Екатерина. Можно просто Виктор. Я наслышан о вас. Леночка так много рассказывает.
— Обо мне? — Катя усмехнулась. — Интересно, что именно? Размер моей зарплаты или площадь моей квартиры? Чтобы прикинуть, на что рассчитывать, когда мама... ну вы понимаете.
— Катя! — Елена Николаевна вспыхнула.
Виктор жестом остановил её. Он не обиделся, не вспылил. Только посмотрел на Катю с каким-то странным выражением — не то с сожалением, не то с пониманием.
— Я в чужие квартиры не заглядываюсь, — тихо сказал он. — У самого есть, хоть и скромнее. Двушка в хрущёвке, доставшаяся от родителей. Крыша над головой есть.
— Двушка в хрущёвке, — повторила Катя. — Ну да, после маминых апартаментов это, наверное, как подсобка. Но ничего, можно продать вашу двушку, добавить маминых накоплений и взять что-то поприличнее. Я угадала?
Виктор молча достал из пакета хлеб и молоко. Поставил в холодильник. Потом повернулся и очень спокойно сказал:
— Я эту двушку продавать не буду. Там мой отец жил. И мать. И брат младший вырос. Это память. Деньгами память не меряют.
Катя закатила глаза.
— Сентиментальность. Обычно мужчины вашего возраста более практичны.
— Катя, хватит! — Елена повысила голос, но Виктор снова её остановил, мягко коснувшись руки.
— Можно я скажу? — он посмотрел на Катю. — Вы дочь Леночки, я понимаю ваше беспокойство. Дочь должна защищать мать. Это правильно. Только вы не от меня Лену защищаете, а от своей головной боли.
— Что-что? — опешила Катя.
— Вас муж обидел. Деньги делил, унижал. И теперь вам кажется, что все мужики вокруг только и думают, как бы урвать кусок пожирнее. Я не обижаюсь. Я просто скажу: мне от вашей мамы ничего не надо, кроме неё самой. А если вы мне не верите — мне вас жаль.
Катя поперхнулась воздухом. Елена растерянно переводила взгляд с одного на другого. А Виктор надел ту самую клетчатую рубашку, висевшую на стуле, и пошёл в прихожую.
— Я пойду, пожалуй. Не буду вам мешать. Леночка, созвонимся завтра.
Дверь щёлкнула.
Катя молчала минуты две. Потом резко встала, схватила телефон и ушла в свою бывшую комнату, где теперь ночевала в редкие приезды. Елена осталась на кухне, чувствуя, как горят щёки от стыда и злости на дочь.
Прошло полтора часа. Катя вышла из комнаты с очень растерянным лицом. Подошла к матери, села напротив.
— Мам, я посмотрела по разным базам твоего Виктора, — глухо сказала она.
Елена внутренне сжалась, готовясь к новому потоку обвинений.
— И что? Нашла что-то?
Катя помолчала.
— У него чистый паспорт. Никаких долгов, кредитов, алиментов. Квартира приватизирована на него, другого жилья никогда не покупал, не продавал. Работа — официально, стаж огромный, отчисления хорошие. Даже штрафов за превышение почти нет, только одна парковка три года назад. И вот ещё что... — она запнулась. —
Он в прошлом году отказался от вступления в наследство.
— От какого наследства?
— От дяди, который в Саратове умер. Там дом старый, участок. Он написал отказ в пользу двоюродной сестры, у которой трое детей и муж инвалид. Просто отдал ей всё.
Елена смотрела на дочь и видела, как меняется её лицо. На нём проступало то, чего Катя давно уже не позволяла себе показывать, — растерянность и стыд.
— А ещё... — Катя выдохнула. — Он десять лет назад продал единственное жильё.
— Что? — Елена похолодела. — Продал? А сейчас говорит, что есть двушка...
— Не волнуйся, мам. Он продал, чтобы оплатить операцию племяннице. Девочка в Германии лечилась, редкая болезнь, денег нужно было много. Он продал свою однушку, которую от завода получил, и отдал всё. Жил потом на съёмной лет пять, пока родительская двушка не освободилась. В базе есть договор купли-продажи и выписка из истории болезни девочки — она прилагалась к каким-то документам, случайно сохранилась в архиве.
Елена закрыла лицо руками.
— Господи, Катя... А ты со своим цинизмом... Он мне никогда об этом не рассказывал. Ни разу.
Катя сидела неподвижно, глядя в одну точку на столе.
— Мам, — сказала она наконец тихо-тихо, — а он правда хороший?
— Правда, — Елена подняла глаза, полные слёз. — Он просто хороший. Без всяких «но».
Катя встала, подошла к окну. Долго смотрела на вечерние огни. Потом обернулась.
— Ты это... звони ему. Скажи, что я уехала уже. И что больше не приеду без предупреждения. И вообще в командировку скоро, надолго. Чтобы не мешать вам.
Она быстро чмокнула мать в щёку и ушла собирать вещи.
А через час Елена Николаевна сидела на скамейке во дворе, кутаясь в лёгкое пальто, и ждала. В руках она сжимала телефон с набранным, но не отправленным сообщением: «Витя, прости нас. Приходи. Я очень хочу тебя видеть».
Фонарь над скамейкой мигнул и загорелся ярче. В его свете было видно, как по дорожке идёт высокий мужчина в клетчатой рубашке, с пакетом в руке.
— Я молока ещё купил, — сказал он, подходя. — И бородинского. Подумал, вдруг вы обе ещё не ужинали.
Елена встала и шагнула к нему.
— Она уехала, Витя.
— Знаю. Встретил её по дороге.
— Она... она всё поняла. Про тебя.
Виктор улыбнулся одними глазами.
— Я знал, что поймёт. Хорошая у тебя дочь, Лена. Просто наболело у неё. Отболит.
Он протянул ей руку, и они пошли к подъезду — медленно, как ходят люди, которым никуда не нужно спешить. Потому что всё главное уже случилось.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации