Зять зашёл и тёща онемела.
Я проснулся от странного шороха, доносившегося из коридора. За окном ещё клубилась предрассветная мгла, и телефон на тумбочке показывал 4:38 утра. Марина спала рядом, тихо посапывая, уткнувшись носом в подушку. Её светлые волосы разметались по застиранной наволочке. Стараясь не скрипеть ржавыми пружинами старой раскладушки, я выбрался из-под тяжёлого шерстяного одеяла, пахнущего сыростью и стиральным порошком.
Мы временно жили у тестя, пока в нашей квартире меняли прогнившие трубы, и эта тесная комната с облупившимися обоями стала нашим пристанищем. Раскладушка оставляла по утрам ноющую боль в пояснице, а холодный кафель под босыми ногами пробирал до костей, заставляя ёжиться. За стеной послышался далёкий лай дворовой собаки, а где-то в подъезде хлопнула дверь, эхом отдавшись в тишине. Я замер, прислушиваясь.
Шорох сменился лёгким стуком, будто кто-то осторожно переставлял посуду или ронял что-то мелкое: ложку, крышку, монетку на столешницу. Звук шёл с кухни, и в нём было что-то неправильное, настораживающее. Сон окончательно отступил, вытесненный любопытством, смешанным с лёгкой тревогой, которая холодком осела в груди. Я двинулся по коридору, стараясь ступать как можно тише, но старый паркет всё равно поскрипывал под ногами, выдавая каждый шаг. Каждый шорох казался оглушительным в гробовой тишине квартиры, и я мысленно проклинал себя за неосторожность, представляя, как Марина проснётся и спросит, куда я попёрся посреди ночи.
Добравшись до кухонной двери, я задержал дыхание и осторожно приоткрыл её, стараясь не задеть висящее на крючке полотенце. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь застиранные занавески с выцветшим цветочным узором, я увидел Галину Николаевну, мою тёщу. Она стояла у старого холодильника, который гудел, как уставший зверь. Её грузная фигура ритмично покачивалась. Дверца навесного шкафчика, о которую я не раз цеплялся локтем, поскрипывала в такт её движениям, издавая монотонный, почти гипнотический звук. На столе лежала открытая пачка овсяного печенья, рядом валялась грязная ложка, а в раковине поблёскивал недомытый стакан с засохшими разводами чая.
Половица подо мной предательски хрустнула, и звук разнёсся по кухне, как выстрел. Галина Николаевна резко обернулась, и наши взгляды встретились. Её лицо, густо намазанное жирным ночным кремом, блестело в полумраке, а глаза, подведённые яркой синей тушью, выражали смесь испуга и раздражения. Губы, покрытые бледной помадой, дрогнули, и она пыталась что то сказать, но вместо слов из её рта вырвался странный, свистящий звук, похожий на спускающий велосипедный ниппель. Галина Николаевна замерла, с ужасом глядя на меня круглыми, как чайные блюдца, глазами.
В руке она сжимала... огромный, лоснящийся от жира кусок докторской колбасы, от которого только что варварски, прямо зубами, была откушена добрая треть.
В тусклом свете уличного фонаря картина выглядела как сцена из малобюджетного хоррора: блестящее от ночного крема лицо тёщи, боевой раскрас из синей туши и застрявший во рту гигантский кусок «колбасного батона», который она в панике пыталась протолкнуть внутрь.
— Кхм... Доброе утро, Галина Николаевна, — шёпотом произнёс я, изо всех сил стараясь удержать пружинящий внутри хохот. — Я смотрю, у вас тут тайное ночное заседание клуба любителей холестерина?
Тёща судорожно сглотнула. Её кадык совершил монументальное волнообразное движение, лицо на секунду приобрело багровый оттенок, но колбаса капитулировала под натиском её железной воли.
— Коля, — хриплым, трагическим шёпотом выдавила она, прижимая остатки батона к груди, словно редкий артефакт. — Если ты пикнешь Марине или, не дай бог, Петру... я найду твои заначки. Все три. Даже ту, что в коробке из-под старого системного блока.
Логика подсказывала мне, что сейчас инициатива полностью на моей стороне. Заначки то я вчера вечером уже перепрятал. Психологическая дуэль в пять утра на обшарпанной кухне тестя — это вам не переговоры по контрактам.
— Галина Николаевна, помилуйте, — я сделал шаг вперёд и опёрся о подоконник. — Вы же три месяца на передовой здорового образа жизни! Вы же нас с Мариной заставили питаться исключительно парёной брокколи и сушёными яблоками! Вы же Пётра Ивановича вчера чуть до слёз не довели, когда отобрали у него банку шпрот, назвав их «капсулами смерти»! И что я вижу? Ночной дожор? Эпический срыв с диетического олимпа?
Тёща тяжело опустилась на табуретку, которая жалобно пискнула. Синяя тушь на её глазах затрепетала.
— Коленька, — почти плача, зашептала она, — ты не понимаешь. Это не жор. Это нервное! Я три дня на одном сельдереевом супе. У меня уже в ушах шумит, и лицо зелёным отливает. Мне сегодня ночью приснилось, что за мной гонится гигантская свиная рулька и умоляет её съесть. Я проснулась в холодном поту, ноги сами сюда принесли... Открываю холодильник — а она лежит. Пахнет... чесночком, Коля. Ну как тут устоять?
Я посмотрел на сиротливый огрызок колбасы. Реализм ситуации зашкаливал: великий и ужасный диктатор домашней кулинарии, гроза майонезных салатов, пала ниц перед полукилограммом свинины птицеперерабатывающего комбината.
— Ладно, — сжалился я. — Шантажировать я вас не буду. Мы, мужчины, народ великодушный. Но у меня один вопрос: зачем вы красились-то в четыре утра? Синяя тушь, бледная помада... Вы колбасу в ресторанном антураже планировали употреблять?
Галина Николаевна густо покраснела под слоем крема. — Да не красилась я! Мы вчера с девчонками из планового отдела в караоке ходили, Людочке пятьдесят лет стукнуло. Я пришла в первом часу ночи, никакая. Смывать поленилась, думала, утром встану пораньше, и приведу себя в порядок. А тут этот суп сельдереевый... желудок так скрутило, что не до умывания стало.
Вдруг в коридоре раздался тяжёлый, шаркающий шаг. Кафельный пол кухни словно качнулся. Мы с тёщей переглянулись в немом ужасе. Пётр Иванович. Бывший майор, человек с чутким сном и полным отсутствием чувства юмора в утренние часы.
— Так, — скомандовал я, моментально переходя в режим антикризисного менеджера. — Колбасу в шкаф над раковиной, быстро! Лицо трите полотенцем!
Галина Николаевна проявила чудеса маневренности, которым позавидовали бы бойцы спецназа. Колбаса взлетела на верхнюю полку, дверца захлопнулась, а сама тёща с яростью фурии начала тереть лицо кухонным полотенцем с принтом в виде подсолнухов. Через секунду синяя тушь равномерно распределилась по всей её физиономии, превратив Галину Николаевну в вождя племени апачей, вышедшего на тропу войны.
В дверях кухни показалась монументальная фигура тестя. Он был в семейных трусах в клетку и старой майке-алкоголичке. На его суровом лице читалось глубокое недоумение. Он посмотрел на меня, потом на свою синелицую супругу.
— Это что тут за филиал дурдома на выезде? — хмуро спросил Пётр Иванович, почёсывая густую седую грудь. — Галя, ты зачем лицо чернилами измазала? Колька, ты чего перед ней по стойке «смирно» стоишь? Время пять утра, вы что, до сих пор Новый год празднуете?
Логика требовала немедленного и абсолютно абсурдного объяснения, в которое тесть, в силу своей прямолинейности, поверил бы безоговорочно.
— Пётр Иванович! — горячо воскликнул я. — Вы вовремя. Тут такое дело... В общем, мы с Галиной Николаевной проводим тайный следственный эксперимент.
Тесть прищурился. Профессиональное прошлое мгновенно взяло верх над сонливостью. — Какой ещё эксперимент? На кухне? В трусах?
— Психологический! — подхватил я, лихорадочно соображая на ходу. — Галина Николаевна вычитала в журнале «Вестник ментального здоровья», что если человек резко срывается с диеты, у него наступает лунатизм. И вот, представляете, захожу я на кухню, а она стоит у холодильника, спит на ходу и... пытается съесть магнит в виде пиццы! Представляете, какой уровень стресса от вашей брокколи?
Пётр Иванович медленно перевёл взгляд на жену. Галина Николаевна, сообразив, что это её единственный шанс на спасение, состроила максимально отсутствующий, блуждающий взгляд и тихо, монотонно завыла: — Оооо... брокколи... уходи в туман... дайте сала...
— А тушь зачем? — подозрительно спросил тесть, хотя в его глазах уже зажёгся огонёк искреннего сочувствия.
— А это элемент когнитивно-поведенческой терапии! — бодро соврал я. — Синий цвет, согласно исследованиям, блокирует центр голода в коре головного мозга. Я ей прямо во сне лицо красил, чтобы она жрать перестала хотеть! Видите — помогло! Магнит она выплюнула.
Пётр Иванович тяжело вздохнул, подошёл к жене, нежно взял её за плечи и развернул в сторону спальни. — Эх, Галя, Галя... Довела ты себя со своими диетами. Скоро на людей бросаться начнёшь. Пошли спать, горе ты моё лунатическое. Завтра же едем на рынок, куплю свиной грудинки, пожарим с картошкой. Тьфу на эту твою брокколи, до добра она не доведёт.
Галина Николаевна, всё ещё сохраняя стеклянный взгляд лунатика, покорно побрела за мужем, но у самой двери обернулась и за спиной тестя показала мне большой палец.
Я остался один на кухне. За окном занимался весёлый, яркий июльский рассвет. Я подошёл к верхнему шкафчику, достал многострадальную докторскую колбасу, отрезал себе приличный кусок и с удовольствием вонзил в него зубы.
Конспирация конспирацией, а инженерный мозг требует калорий. Жизнь у тестя определённо налаживалась.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации