ПреЛЮДИи чувств

Миле понравилась запись

Прелюдии Чувств
25 июля в 19:23

...ИДИ И ВЫБРОСЬ КОТА.

– Иди и выбрось кота, – приказала жена. Андрей послушался, но уже обратно не вернулся…

Кот весил от силы три килограмма. Трудно было поверить, что именно эти три килограмма внезапно оказались тяжелее двенадцати прожитых вместе лет.
Андрей стоял посреди кухни, прижимая к груди рыжего кота. Света смотрела на них, сложив руки на груди, и выражение её лица было таким, словно муж принёс в квартиру не живое существо, а грязный пакет с отходами. Из соседней комнаты монотонно говорил телевизор. На кухне густо пахло жареной рыбой, и этот запах будто заполнял собой всё пространство, мешая думать, говорить и даже злиться.
— Бродячего кота домой притащил? — Света неодобрительно покачала головой.
На ней был старый бордовый халат со сломанной молнией. Она носила его уже четвёртый год. Застёжка разошлась ещё прошлой зимой, но Света не собиралась ни ремонтировать халат, ни покупать другой. Когда она ходила по квартире, то придерживала края рукой.
Андрей не раз предлагал заменить его новым.
«Зачем? Этот ещё хороший», — отвечала жена и крепче стискивала полы, будто старый халат был последним, что она боялась потерять.

Андрей хотел рассказать, где нашёл кота. Объяснить, что тот уже второй день сидел возле подъезда — тощий, продрогший, с надломленным левым ухом. Смотрел большими зелёными глазами так, словно не случайно выбрал именно этот дом и давно ждал именно Андрея.
Но Света всё равно не стала бы слушать до конца. Она почти никогда его не дослушивала.
За её спиной на тарелке лежали рыбьи кости. Рыжий повернул голову в их сторону. Не к женщине — к еде. Андрей почувствовал через ткань рубашки, как часто и торопливо бьётся маленькое сердце.
— Отнеси его обратно и выбрось. Я сказала.
Всего два коротких слова — «я сказала». Они звучали как окончательный приговор, который не обсуждают и не пытаются оспорить. Андрей слышал эту фразу столько раз, что мог воспроизвести её с закрытыми глазами: спокойный холодный голос, слегка поднятый подбородок и пальцы, крепко обхватившие локоть.
Он опустил взгляд на кота. Тот смотрел снизу вверх зелёными глазами. Повреждённое ухо вздрагивало от каждого громкого звука. Маленький, тёплый и совершенно никому не принадлежащий.
Андрей молча кивнул.

Связка ключей лежала на полочке у входной двери среди неоплаченных квитанций и рекламных буклетов, которые никто никогда не просматривал. Он убрал ключи в карман куртки. Кот от испуга сильнее вцепился когтями в клетчатую рубашку. Один коготок подцепил нитку, и из ткани вытянулась тонкая петля.
Входная дверь закрылась. Замок сухо щёлкнул.
На втором этаже подъезда мерцала лампочка. Она мигала столько лет, сколько Андрей себя здесь помнил. Звук его шагов гулко отражался от серых стен. На каждой ступени кот вздрагивал и сильнее прижимался к груди человека. Острые когти проходили сквозь ткань и касались кожи, но Андрей почти не ощущал боли.
Вместо неё было другое чувство. Так цепляются за руку, когда страшно, что тебя сейчас отпустят.
Дойдя до третьего этажа, Андрей неожиданно остановился.

Три года назад Света заставила его избавиться от гитары.
«Только пыль собирает и место занимает. Ты всё равно давно не играешь».
Это была акустическая Yamaha, которую Андрей приобрёл на свою первую зарплату. Он вынес инструмент поздно вечером, когда во дворе уже никого не осталось. Поставил гитару возле контейнеров, ещё минуту постоял рядом, а потом ушёл, не оглядываясь.
До гитары были любимые кроссовки.
«Зачем они валяются в прихожей? Ты ведь больше не бегаешь».
В них Андрей преодолел свой единственный полумарафон. Подошва всё ещё пахла нагретой резиной и асфальтом.
Ещё раньше был Сергей.
«Перестань ему звонить. Он на тебя плохо действует».
Сергей продолжал звонить сам ещё примерно полгода. Потом тоже перестал.

Незадолго до прошлого Нового года мама спросила, можно ли приехать к ним на праздники. Андрей уже собирался ответить: «Конечно», но заметил, как Света за его спиной отрицательно покачала головой.
— Давай лучше после праздников, мам, — сказал он тогда.
— Хорошо, — тихо ответила мать.
Лучше бы она рассердилась или накричала. В её спокойном голосе было куда больше боли.
Была ещё бездомная собака. Чёрная, дворовая. Каждое утро она приходила к их подъезду. Андрей выносил ей хлеб, остатки каши и иногда мясные обрезки.
Однажды Света заметила это и сказала:
— Хватит её прикармливать. Соседи уже жалуются.
На самом деле никто не жаловался. Но Андрей послушался. Собака ещё около недели приходила к подъезду и ждала. Потом исчезла — так же тихо, как Сергей.

Кот едва слышно замурлыкал. Робко, почти виновато, словно просил прощения за то, что занимает место, которое ему не принадлежит.
На улице Андрея встретил холодный и влажный октябрьский воздух. В нём чувствовался запах мокрой листвы. За домами, возле дачных участков, кто-то жёг сухую ботву, и горьковатый дым тонкой полосой тянулся между зданиями.
Под фонарём блестел мокрый асфальт. Размокшие жёлтые листья прилипли к краю тротуара. Они лежали там никому не нужные, растоптанные и холодные.

Справа, примерно в двадцати шагах, стояли старые синие мусорные контейнеры с облупившейся краской. Даже отсюда доносился неприятный запах.
Слева пустовала детская площадка. На ветру жалобно скрипели качели.
Детей у Андрея и Светы не было. Когда-то он представлял, как будет учить сына ездить на велосипеде по этому двору. Или дочку. Он часто видел эту картину в мыслях, но никогда не решался всерьёз заговорить с женой.
Начать разговор означало вступить в спор. А спор почти всегда заканчивался одной и той же фразой:
«Я сказала».

Андрей посмотрел в сторону контейнеров. Затем перевёл взгляд на рыжего.
И вместо того чтобы идти дальше, опустился на скамейку.
Кот сразу устроился у него на коленях, спрятав под себя лапы. Потом снова замурлыкал. Шерсть у него была жёсткой, кое-где спутанной и грязной, но от маленького тела шло живое тепло.
Андрей провёл ладонью по худой спине и ощутил рёбра. Они выступали одно за другим, тонкие и частые, словно рейки старого забора. Кот был истощён до невозможности, но продолжал мурлыкать так, будто только что получил от жизни всё, о чём мог мечтать.
На четвёртом этаже горел свет в кухонном окне. За занавеской промелькнул силуэт в бордовом халате. Света мыла посуду.
Она всегда ужинала первой и никогда не ждала Андрея. Его тарелка обычно стояла в холодильнике, а рядом лежала записка: «Разогрей сам». При этом сама Света находилась дома.
Он уже давно привык к такому порядку. К холодной сковороде, еде в одиночестве и тишине. К её вечернему «спокойной ночи», которое на самом деле означало лишь одно: «Закрой за собой дверь и не мешай».

Когда-то их жизнь была совсем другой.
В первый год брака Света встречала его у порога. По четвергам квартира пахла яблоками и ванильным кремом, потому что она пекла шарлотку. Она смеялась, помогала снять куртку, спрашивала, как прошёл день, и действительно слушала ответ.
Андрей не мог вспомнить, когда именно всё изменилось. Не было одной большой ссоры, после которой их отношения разрушились. Не прозвучало какого-то особенного слова.
Просто шарлотка постепенно сменилась замороженными полуфабрикатами. Просьба «расскажи» превратилась в раздражённое «не мешай». Фраза «давай сделаем вместе» незаметно уступила место бесконечному «я сказала».
Всё угасало медленно, как лампа на втором этаже. Она не перегорела сразу, а сначала начала моргать. Потом все привыкли к её мерцанию и перестали замечать, что свет давно стал неправильным.
Год назад Андрей сильно заболел. Температура поднялась почти до сорока, голову сдавливало болью от одного виска до другого. Он лежал на диване и слышал, как Света гремит посудой на кухне.
Она так и не вошла в комнату.
— Не жалуйся, я сама устала! — крикнула она из-за стены.
Андрей не жаловался. Он просто не мог перестать кашлять.
В итоге пришлось самому подняться, поставить чайник и выпить таблетку.

Он и сейчас мог вернуться наверх. Оставить кота возле мусоропровода, открыть дверь квартиры и молча кивнуть Свете.
Утром она привычно скажет:
— Убери за собой.
И он уберёт.
Вечером его снова будет ждать остывшая сковорода, короткая записка и приглушённый телевизор за стеной. Послезавтра всё повторится. Потом через месяц. Через год. И, возможно, через десять лет.
Но Андрей продолжал сидеть на скамейке.
Подняться он так и не смог.
Кот приподнял мордочку. В его зелёных глазах будто отражался свет уличного фонаря.
Андрей медленно провёл пальцами вдоль рыжей спины. Шерсть оказалась мягкой и тёплой. Кот довольно сощурился и сам подвинул голову ближе, прося продолжить ласку. В этом движении было столько доверия, словно с ним никогда не поступали жестоко. Или поступали, но он всё равно решился ещё раз поверить человеку.

В кармане внезапно зазвонил телефон.
На экране высветилось имя: «Света».
Яркие буквы резко выделялись в темноте.
Андрей несколько секунд смотрел на них, а затем нажал кнопку отклонения вызова.
Музыка, доносившаяся из далёкого окна, неожиданно стихла. Даже ветер на мгновение перестал раскачивать голые ветви. Осталось лишь спокойное и размеренное мурлыканье кота, лежавшего у него на коленях.
Андрей поднял взгляд на окна четвёртого этажа.
Свет на кухне уже погас. Значит, Света ушла в комнату. Сейчас она включит очередной сериал, укроется пледом до самого подбородка и устроится перед телевизором. К окну она не подойдёт. Снова звонить тоже не станет.
Она ведь уже отдала распоряжение, а Андрей всегда его выполнял. Двенадцать лет без единого серьёзного ослушания. Зачем лишний раз проверять человека, который никогда не подводил в этом отношении?

Кот медленно вытянул переднюю лапу и положил её Андрею на запястье. Не выпустил когти, не попытался удержать силой. Просто коснулся.
Подушечки лапы были слегка шершавыми и прохладными.
От этого простого прикосновения внутри Андрея будто что-то сместилось. Почти незаметно, без боли и громкого треска. Так рвётся старая натянутая нить, которая слишком долго удерживала всё вместе.
Он сунул свободную руку в карман куртки.
Пальцы сразу нащупали связку: два ключа на металлическом кольце с небольшой царапиной. Один открывал дверь подъезда, второй — их квартиру. Металл был тёплым от тела и настолько привычным, что Андрей узнал бы эти ключи на ощупь среди десятка других.
Он достал связку и положил её рядом с собой на мокрые деревянные доски скамейки.
Всего два небольших куска металла.
Удивительно, насколько мало может весить то, что годами удерживает человека на одном месте.

Андрей поднялся, крепче прижал кота к груди и направился прочь.
Он пересёк двор, прошёл мимо пустой площадки и поскрипывающих на ветру качелей, а затем двинулся к арке, ведущей на широкий проспект. Фонари растягивали на мокром асфальте длинные светлые полосы. Под подошвами шуршали и хрустели размокшие листья.
Кот больше не вздрагивал от каждого шага. Он прижался к клетчатой рубашке, зацепил когтем ту самую вытянутую нитку и замер.
Казалось, рыжий понял: теперь они идут в правильную сторону.
За аркой показался почти пустой ночной проспект. Редкие автомобили проезжали мимо, негромко шипя колёсами по влажной дороге. На углу ярко светилась витрина круглосуточного магазина.
Андрей вошёл внутрь и осторожно поставил кота на пол возле кассы.
Рыжий тут же сел, аккуратно обвил хвостом передние лапы и принялся терпеливо ждать, словно много раз делал это прежде.
Андрей подошёл к полкам, взял банку кошачьего корма и пакет молока. Женщина за кассой мельком посмотрела сначала на него, потом на потрёпанного кота, но задавать вопросы не стала.
Он оплатил покупки, снова поднял рыжего на руки и вышел на улицу.

Телефон продолжал звонить в кармане. Вызовы следовали один за другим, однако Андрей даже не замедлил шаг.
Ключи остались лежать на скамейке во дворе.
Примерно через час начнётся мелкий осенний дождь. Холодные капли покроют металлическое кольцо, соберутся на зубцах ключей и будут стекать на потемневшие доски.
Света подойдёт к окну только на следующий день, ближе к обеду. Посмотрит вниз и увидит пустую скамейку, безлюдный двор и закрытые мусорные контейнеры.
Рыжего кота нигде не окажется.
Андрея тоже.

Она снова начнёт набирать его номер и каждый раз будет слышать лишь длинные гудки. Потом напишет сообщение: «Хватит вести себя как ребёнок».
Не получив ответа, отправит следующее: «Я не шучу».
А затем появится короткое: «Ты где».
Даже вопросительный знак она ставить не станет. Получится не вопрос, а очередное распоряжение, которое на этот раз выполнять будет некому.

Позже ключи найдёт дворник. Он поднимется на четвёртый этаж, позвонит в дверь и скажет:
— Наверное, ваши. На скамейке лежали.
Света возьмёт связку, несколько раз повернёт её в пальцах и сразу узнает характерную царапину на металлическом кольце.
Потом стиснет ключи так сильно, что костяшки на пальцах станут белыми.
Двенадцать лет она повторяла одно и то же слово:
— Выбрось.

Сначала гитару.

Потом старые кроссовки.

Затем друга.

После — дворовую собаку, приходившую к подъезду.

И наконец рыжего кота.

Но впервые из дома исчезло совсем не то, от чего Света приказала избавиться.
/инет/