Бездетная женщина не побоялась бабских сплетен и усыновила ребёнка-отказника, которого вся деревня считала проклятым. Её поступок взорвал округу, а то, что случилось спустя годы
Ноябрь в том году в Залесской глуши выдался гнилой — без снега, зато с пронизывающей до костного мозга изморосью. Старый Сиверский тракт, давно заброшенный из-за строительства новой магистрали, петлял меж осклизлых осин и походил скорее на шрам, чем на дорогу. Именно по нему, сокращая путь к дальнему покосу, ехал на своей «Ниве» объездчик лесничества Роман Данилович Шелухин.
Фары выхватывали из серого марева то скелеты сухих репейников, то блестящие от влаги валуны. Внезапно луч света уперся во что-то инородное. Не мешок, не звериный труп. Сверток. Роман, мужик битый жизнью и войной, видавший всякое, инстинктивно сбросил газ. Выйдя из машины, он услышал звук. Тихий, надсадный, похожий на писк попавшего в силок зайчонка. Но это был не зайчонок.
В грубом армейском бушлате, пропитанном сыростью, копошился младенец. Не новорожденный — девочка, месяца три от роду. Она не плакала в голос, а лишь судорожно хватала воздух, заходясь в беззвучном крике. Роман взял ее на руки, пытаясь согреть, и тут его фонарь осветил лицо ребенка. По правой стороне, от виска до уголка рта, расползалось пятно. Не просто родинка — сложный рисунок винного цвета, напоминающий очертаниями крыло птицы или язык пламени. Казалось, сама природа поставила на ребенке свою печать, не спросив, хочет он того или нет.
— Мать честная… — только и смог выдохнуть Роман, чувствуя, как крошечное сердечко колотится о его ладонь.
Он бережно уложил находку на сиденье и, забыв о покосе, погнал машину обратно в поселок Ольховка.
Часть II. Тень за спиной
Весть о найденыше облетела Ольховку быстрее, чем утренний обход почтальона. Поселок был не из тех, где умеют хранить секреты. У магазина, у колодца, в очереди за хлебом — везде гудел один и тот же рой пересудов.
— Слышь, Михальна, подкинули девку-то! Прям у Черного оврага.
— Да ну? Живая?
— Живучая. Только личико у ей… как головешка обгорелая. Клейменая, одно слово.
— Это Таньки Вертихвостки грехи наружу вылезли. Она ж брюхатая ходила, а теперь и след простыл. Сбежала в район с каким-то залетным.
— А девку-то куда? В казенный дом, в Новорецк?
— А кому она нужна, с такой отметиной? Разве что в цирк уродцев…
И лишь одна женщина, стоявшая поодаль с бидоном молока, не проронила ни слова. Ее звали Анфиса. Анфиса Сергеевна Звонарева.
Ей было тридцать семь. В поселке она жила безвылазно, работала ветеринарным фельдшером — лечила коров, собак, а иногда и людей, потому что дипломированный врач в Ольховку приезжал лишь по великим праздникам. Анфиса слыла нелюдимой. Приехала сюда лет десять назад, купила покосившуюся избу у реки и жила так, словно отбывала срок. Без подруг, без мужчин, без жалоб. За спиной шептались: «С приветом баба. Может, беглая? Может, муж бил, вот и схоронилась?» Анфиса на шепот не реагировала. У нее было свое, глубоко спрятанное горе: когда-то, еще в городе, она потеряла дочь. Та умерла во младенчестве от врожденного порока, и с тех пор Анфиса существовала с замороженным сердцем.
Услышав о найденыше, она не спала всю ночь. Ей чудился плач — не тот, что слышал Роман на тракте, а другой, давний, из родильной палаты. Наутро, надев чистое пальто, она отправилась к дому фельдшера, где временно приютили девочку.
Часть III. Притяжение
В комнате пахло пеленками и карболкой. Ребенок лежал на широкой лавке, закутанный в казенное одеяло. Анфиса подошла и замерла.
Девочка не спала. Она смотрела в потолок темными, неестественно взрослыми глазами, в которых не было ни страха, ни надежды — только терпеливое ожидание. Пятно на лице при дневном свете выглядело еще более пугающе: багровое, с узелками, оно перекрывало веко и делало взгляд трагически-глубоким.
Но Анфиса видела не пятно. Она видела живую душу. Маленькую, теплую, дрожащую на грани бытия и небытия.
— Я ее забираю, — сказала она тихо, но так, что возражать было невозможно.
Фельдшер, пожилая и уставшая женщина, всплеснула руками:
— Анфиса Сергеевна, побойся Бога! Ты ж одна! Куда тебе? За ней уход нужен, деньги. А она, может, еще и умом скорбная. С таким-то лицом…
— С таким лицом ей не в детдоме лежать, а дома, — отрезала Анфиса. — Я ветеринар. Справлюсь. Хуже, чем с бешеными собаками, не будет.
Она наклонилась к ребенку и протянула указательный палец
Главный поворот ждёт вас в продолжении на сайте:
войдите, используя
или форму авторизации