— На похороны не жди, ничего комедию ломать, — заявил отец.
— Умерла твоя мать, Ирка. Отмучилась, — хрустнул яблоком в трубке отец. — На похороны не жди. Нечего комедию ломать и скорбь изображать.
Телефон выскользнул из потных пальцев. Ударился о жесткий больничный кафель. Экран покрылся густой паутиной трещин. В коридоре пахло хлоркой и старостью. Я прислонилась затылком к холодной стене. Матрас на пустой койке был продавлен в форме тела. Маминого тела.
— Папа... — выдохнула я в разбитый динамик. — Как ты можешь?
— Легко, — отрезал Николай. Раздался громкий глоток. Видимо, запивал яблоко чаем. — Мы двадцать два года в разводе. Смысл мне туда тащиться? Родственничков твоих слушать? Я реалист. Мертвым уже всё равно.
— Ей не было всё равно! — крикнула я на весь коридор.
Медсестра на посту недовольно подняла голову. Я отвернулась. Горло перехватило.
— Ирочка, не начинай истерику, — спокойно произнес отец. — Я всё сказал. Денег тоже не проси. Сами хороните.
Гудки ударили по барабанным перепонкам. Я опустилась на корточки прямо посреди коридора. Прижала ладони к глазам. Июль две тысячи двадцать шестого года. Жара стояла невыносимая. А меня трясло от дикого холода.
Квартира пахла корвалолом и залежалой пылью. Окна были плотно закрыты. Зинаида, мамина старшая сестра, суетилась на кухне. Гремела старыми кастрюлями.
— Ирка! Иди чай пить! — крикнула тетя Зина.
Я сидела на полу в спальне. Перед открытым шкафом. В руках была бордовая блузка. Та самая. Мама надевала ее на мой выпускной. На ткань упала серая моль. Я механически стряхнула насекомое.
— Тетя Зина, я не могу, — крикнула я в ответ.
Голос скрипел. Зинаида появилась в дверях. Вытерла руки о засаленный фартук. Окинула взглядом развороченный шкаф.
— Что ищешь?
— Платье. Для морга.
Зинаида подошла ближе. Тяжело опустилась на скрипучий табурет.
— Коля звонил? — спросила она.
— Звонила. Я. — Я отложила блузку в сторону. — Сказал, что не приедет.
— Скотина, — выплюнула Зинка. — Как был скотиной, так и остался. Галина на него всю молодость угробила.
— Не начинай.
— А что не начинай? — завелась Зинаида. Лицо ее пошло красными пятнами. — Двадцать два года назад бросил вас. Алименты платил копеечные. Тысячу пятьсот рублей! Ты в школе в рваных колготках ходила. Галя на трех работах спину гнула. А Коленька наш бизнесы строил!
Я закрыла уши руками. Голова гудела.
— Хватит! — крикнула я. — Нам нужно хоронить маму. Завтра.
— Деньги нашла? — прищурилась тетка.
Я достала из кармана сберкнижку мамы. Открыла на последней странице.
— Тут сорок три тысячи.
— А надо?
— Двести тридцать, — тихо сказала я.
Зинаида присвистнула.
— Место на кладбище сейчас золотое. Оградка. Гроб. Катафалк, — начала загибать пальцы тетка. — Звони отцу.
— Я звонила. Восемь раз звонила.
Я достала разбитый телефон. Показала экран. Восемь исходящих. Все сброшены.
— Пиши сообщение, — скомандовала Зина.
Я открыла мессенджер. Пальцы дрожали. Текст набирался с ошибками.
Папа. Мне нужно 150 тысяч в долг. На похороны. Я отдам. Клянусь. Умоляю. — 14:15
Сообщение отметилось двумя галочками. Прочитано. Ответа не было минуту. Две. Пять.
Потом пришел текст. Короткий. Безжалостный.
Возьми кредит. Я не спонсор чужих похорон.
Я швырнула телефон в стену.
Аппарат отскочил от обоев и упал на ковер. Экран окончательно потух. Зинаида охнула. Я встала. Подошла к шкафу. Вытащила старое мамино пальто. В кармане нащупала кредитную карту. Ту самую. С лимитом.
— Я иду в банк, — бросила я тетке. — Купи пока водку и рис на поминки.
Кладбище плавилось от жары. Июльское солнце выжигало траву. Комары впивались в открытые участки кожи. Я стояла у свежей ямы. Земля была сухой и рыжей.
Священник читал молитвы. Голос его звучал монотонно. Я не слушала. Я смотрела на сосновый ящик. Он обошелся в сорок пять тысяч. Гладкое дерево блестело на солнце.
— Земля ей пухом, — прошептала какая-то дальняя родственница.
Я не знала ее имени. Людей пришло немного. Человек пятнадцать. Соседи. Мамины коллеги с завода. Тетя Зина стояла рядом и тихо выла в платок.
Я оглянулась. Машин на парковке было мало. Черного внедорожника отца среди них не было. Он действительно не приехал. Сдержал свое слово.
— Ира, кидай землю, — тронул меня за плечо могильщик. Мужик в грязной спецовке. От него разило перегаром.
Я взяла горсть рыжей сухой земли. Бросила вниз. Комья глухо стукнули о крышку. Раз. Два. Три.
В чужом кармане завибрировал телефон. Я одолжила старый аппарат у Зинаиды. Мой так и не включился. Я достала трубку. На экране светилось имя «Оксана». Новая жена отца.
Ира, прими соболезнования. Коля очень переживает. У него давление скачет. Не суди его строго. Он просто не любит кладбища.
Я усмехнулась. Сухой, царапающий горло смех. Не любит кладбища. А кто их любит? Кто любит стоять здесь в плюс тридцать и смотреть, как закапывают самого родного человека?
— Закрывай, — скомандовал старший могильщик.
Лопаты застучали быстрее. Яма начала заполняться. Я смотрела на крест. Деревянный. Временный. За восемь тысяч рублей. Через год нужно ставить памятник. Это еще тысяч сто. Мой кредитный долг теперь составлял двести пятьдесят тысяч.
— Помянем, — сказала Зинаида, доставая из сумки пластиковые стаканчики и термос с компотом.
Мы пили теплую сладкую воду прямо у могилы. Люди подходили. Обнимали меня. Говорили шаблонные фразы. Я кивала. Лицо онемело. Мышцы свело судорогой.
Когда все стали расходиться, я подошла к могильщикам. Достала из кошелька пятнадцать тысяч наличными.
— Спасибо, мужики.
— Держись, дочка, — буркнул старший, пряча купюры в карман.
Я пошла к воротам. Жара душила. Впереди были поминки. В тесной хрущевке. С кутьей и дешевой колбасой.
В квартире яблоку негде было упасть. Форточки открыты настежь, но воздуха не хватало. Пахло жареным луком. Водкой. Дешевым парфюмом родственниц.
Стол раздвинули на всю гостиную. Люди сидели плотно, плечом к плечу. Звенели вилки. Кто-то уже плакал на кухне. Кто-то громко обсуждал пенсии.
Я сидела во главе стола. Рядом с пустующим стулом. Там стояла рюмка водки накрытая куском черного хлеба. Мамина рюмка.
— Галя была святой женщиной, — вещала соседка Марья Ивановна. — Сколько она ради этой квартиры вытерпела! А мужик ее... Тьфу!
— Не упоминай Ирода за столом! — рявкнула Зина.
И тут в коридоре щелкнул замок.
Разговоры смолкли мгновенно. Звон вилок прекратился. В наступившей тишине скрипнула входная дверь. Тяжелые шаги. Запах дорогого мужского одеколона перебил аромат лука.
В комнату вошел отец. Николай Петрович собственной персоной.
Он не был в черном костюме. На нем красовалось яркое голубое поло. Белые летние брюки. Дорогие итальянские мокасины. В руках он держал толстый кожаный портфель.
— О, поминаете? — громко произнес отец. Окинул стол хозяйским взглядом. — Приятного аппетита.
Зинаида поперхнулась кутьей.
— Ты... Ты что тут забыл?! — взвизгнула тетка, вскакивая со стула.
— Квартира моя, Зина, — спокойно ответил Николай. Он прошел мимо нее, как мимо мебели. Подошел к серванту. — Законная половина. Я тут прописан. Имею право войти.
— Маму только час назад закопали! — мой голос сорвался на крик. Я вскочила. Стул с грохотом упал на пол.
Отец посмотрел на меня. Взгляд был холодным. Оценивающим.
— Я знаю, Ирка. Я же сказал, что на кладбище не поеду. У меня там аллергия начинается. — Он поставил портфель на диван. Щелкнул замками. — Раз уж все в сборе, давайте решим дела.
— Какие дела, Коля? — прошептала соседка. Глаза у нее стали круглыми, как монеты.
— Бумажные, — отрезал отец. Он достал из портфеля синюю пластиковую папку. — Галина умерла. Царствие ей небесное. Но жизнь продолжается. Ирочка, где документы на дедовский гараж?
В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было только жужжание мухи, бьющейся о стекло.
— Какой гараж? — опешила я.
— Обычный. Кирпичный. На улице Строителей, — Николай Петрович начал рыться в ящиках серванта. Прямо при гостях. Бесцеремонно выкидывая старые скатерти на пол. — Гараж оформлен на мать. Но строил его я! В девяносто восьмом году. Я покупал кирпич. Я платил рабочим.
— Ты двадцать два года там не появлялся! — заорала Зина. — Галя там картошку хранила!
— Картошка сгнила, Зинаида. А гараж стоит. — Он повернулся ко мне. Лицо его покраснело от духоты. — У меня покупатель есть. Дает хорошие деньги. Полмиллиона. Мне нужна дарственная или отказ от наследства. Сейчас напишешь.
— Ты с ума сошел? — я не верила своим ушам. — Мама только умерла. Полгода ждать нужно! До вступления в наследство.
— Я ждать не собираюсь, — Николай шагнул ко мне. — Она там доверенность писала. Генеральную. Где она?
— Убирайся вон, — прошипела я. Кулаки сжались до боли. Ногти впились в ладони.
— Ира. Не зли меня. — Он прищурился. Голос стал низким. Угрожающим. — Я не просил оплачивать гроб из красного дерева. Я реалист. Мне чужого не надо. Верните мое.
— Твоего тут нет ничего! — Я обошла стол. Встала между отцом и сервантом. — Ты нас бросил. Ты ни копейки маме на лечение не дал! А теперь приперся за гаражом?
— Я строил — я заберу. — Николай оттолкнул меня плечом. Сильно. Я отлетела к стене и ударилась локтем о дверной косяк.
Гости ахнули. Кто-то из мужиков поднялся со стула, но тут же сел обратно под свирепым взглядом отца.
Он открыл нижний ящик и вытащил шкатулку красного дерева.
— Вот оно! — радостно гаркнул отец.
Мамина шкатулка. Там лежали все важные бумаги. Свидетельство о рождении. Паспорта на счетчики. И старые документы на тот самый гараж.
Гости начали спешно расходиться. Никто не хотел быть свидетелем этой грязи. Зинаида пыталась ругаться, но отец просто выставил ее за дверь.
— Иди, Зина, проветрись. Мы с дочерью сами договоримся, — заявил он и захлопнул дверь у нее перед носом.
Мы остались вдвоем. Я и Николай Петрович. В коридоре стоял запах его одеколона. Меня тошнило.
Он прошел на кухню. Сел на мамину табуретку. Положил шкатулку на стол. Открыл.
Достал пачку старых, пожелтевших от времени бумаг. Свидетельство о праве собственности. Выписки. Старые чеки.
— Нашла, — довольно хмыкнул он. Достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист А4. — Слушай сюда, Катерина. Ой, то есть Ирка. Подпиши вот здесь. Это отказ от претензий на долю в гараже. Покупатель завтра аванс вносит.
— А иначе что? — тихо спросила я. Голос дрожал. Рука болела от ушиба.
— А иначе я буду судиться за эту квартиру, — он обвел рукой обветшалые стены. Я тут прописан, Ира. И я потребую выделить мне комнатную долю. Продам ее цыганам или мигрантам. Понимаешь, о чем я? Ты отсюда сбежишь через месяц. Так что бери ручку и подписывай.
Он протянул мне дешевенькую шариковую ручку. На его безымянном пальце блестел массивный золотой перстень. Человек, который час назад отказался дать пару тысяч на погребение родной жены, стоял в кухне, где еще хранился запах маминых пирогов, и искренне считал себя хозяином положения.
Я посмотрела на ручку. Потом на отца.
Внутри меня будто оборвалась последняя струна — та самая, что до последнего заставляла искать ему хоть какое-то оправдание. Детская надежда на то, что под панцирем черствости скрывается боль или раскаяние, окончательно умерла. Осталась только звенящая, ледяная прозрачность.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Дай посмотреть документ.
Отец ухмыльнулся, довольный своей быстрой победой, и протянул мне распечатанный лист.
Я взяла документ, сделала шаг к столу, поднесла бумагу к глазам... и вдруг резко рванула его обеими руками. Пополам. Еще раз. И еще.
Белые обрезки рассыпались по засаленному линолеуму, как крупный хлопчатый снег.
— Ты совсем дура?! — взревел Николай, мгновенно потеряв всю свою вальяжность. Лицо его налилось багровой кровью. — Ты понимаешь, с кем связываешься? Я тебе жизнь в ад превращу!
— Ты уже сделал это, папа, — чеканя каждое слово, произнесла я. — А теперь слушай меня внимательно.
Я подошла к нему вплотную. От него разило спиртным и дорогим парфюмом, но я даже не поморщилась.
— Ты думаешь, мама была глупой? Ты думаешь, она двадцать два года просто так сидела и ждала, когда ты придешь забрасывать нас исками?
Николай замер. В его глазах впервые проскользнуло замешательство.
— О чем ты?
— О гараже. И о квартире, — я спокойно протянула руку к красной шкатулке, которую он держал в руке, и забрала ее обратно. На этот раз он даже не попытался меня остановить. — В прошлом месяце, когда мама уже лежала в паллиативном отделении и знала, что ей остались считанные дни, мы вызвали нотариуса.
Это была правда. Горечь сжала горло, но я заставила себя продолжить.
— Мама прекрасно знала твою сучью натуру. Она помнила, как ты пытался отнять у нее всё при разводе. Поэтому ещё три года назад она выкупила твои долги по алиментам через судебных приставов, а полгода назад оформила дарственную на квартиру и гараж на мое имя. Всё оформлено, Папа. Зарегистрировано в Росреестре. Документы у моего юриста. Эта квартира — моя. Гараж — мой. А ты здесь никто.
Николай побледнел. Его губы дрогнули.
— Ты врешь... Гараж строился в браке! Я подам в суд на признание сделки недействительной!
— Подай, — пожала я плечами. — Только сначала выплати долг по алиментам, который за двадцать лет с учетом неустойки превысил миллион рублей. Исполнительный лист лежит в производстве. Как только ты подашь любой иск, мои юристы пустят его в ход. Тебе перекроют выезд за границу, арестуют твой внедорожник и твои «бизнесы». Проверяй, если не веришь.
Он стоял посреди маленькой кухни, словно оглушенный обухом. Его уверенность, его хозяйская спесь слетели за какую-то секунду, обнажив то, кем он был на самом деле — мелочного, трусливого и жадного потребителя, привыкшего паразитировать на чужой доброте.
— Ира... — его голос резко изменился, стал заискивающим, скользким. — Ну зачем ты так? Мы же семья. Я же твой отец. Я просто... я был в шоке от новости. Сорвался. Ты же понимаешь, давление, возраст...
— Ты не мой отец, — сухо произнесла я. — Ты чужой человек, который пришел ограбить сироту в день похорон ее матери.
Я шагнула к входной двери и распахнула ее настежь. В подъезде, на лестничной площадке, всё еще стояла тетя Зина и пара соседей, не решившихся уйти.
— Вон из моего дома, — произнесла я настолько громко, чтобы слышал весь подъезд.
— И если ты еще хоть раз появится возле этой квартиры, я вызову полицию и напишу заявление о вымогательстве и рукоприкладстве. Синяк на моем локте твоих рук дело.
Николай оглянулся на открытую дверь, потом на меня. В его глазах металась злоба напополам с животным страхом потерять деньги и лицо. Он судорожно схватил свой кожаный портфель, застегнул его и, не глядя ни на кого, быстро пошел к выходу. На пороге он на секунду замялся, хотел что-то сказать, но встретил мой прямой, мертвый взгляд и лишь пробормотал:
— Дрянь. В мать уродилась.
Дверь за ним захлопнулась с оглушительным треском.
В квартире снова воцарилась тишина. На этот раз — чистая, отмытая от его присутствия. Вошедшая на кухню тетя Зина молча обняла меня за плечи. Я не плакала.
Слезы выгорели там, на плавящемся от зноя кладбище, под стук сухих комьев земли о сосновый гроб.
Я достала из кармана маминого старого пальто телефон. Открыла список контактов.
Нашла номер, подписанный как «Отец» — номер, который я наизусть помнила с детства, надеясь, что когда-нибудь он позвонит просто так, спросить, как дела.
Я нажала кнопку «Заблокировать».
Экран мигнул, подтверждая действие. Система спросила: «Удалить контакт?»
Я нажала «Да».
Впереди меня ждал тяжелый год. Кредит за похороны, ремонт в старой квартире, памятник из черного гранита, который я обязательно поставлю маме к следующему лету. Было страшно, одиноко и больно. Но впервые за долгое время я почувствовала, что земля под моими ногами больше не уходит.
Я подошла к окну и распахнула его во всю ширину. В комнату ворвался свежий вечерний ветер, разгоняя запах корвалола и старого одеколона. На синем июльском небе зажигались первые звезды. Мама любила смотреть на них по вечерам.
Теперь она была там. И я точно знала: ей больше не больно. А я — справлюсь.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг https://t.me/NightStoryNotifyBot
войдите, используя
или форму авторизации