Истории на ночь...продолжение

Алексею понравилась запись

Истории На Ночь...продолжение
31 мая в 17:50

Венец безбрачия.

-А вот этот договор нужно отправить сегодня. Аня, ты меня слышишь? В каких облаках витаешь? – Галина Андреевна тронула за плечо своего бухгалтера и любимую подругу. – Случилось что-то?

- Ох, Галя! Лялька у меня из головы не идет! Представляешь, вчера пришла на два часа позже домой. Спросила у нее, где была, так она отмолчалась! Что в голове у ребенка творится?!

- Ань, ты меня прости, конечно, но Ольга твоя уже далеко не ребенок. Двадцать шесть лет девушке. А она все Лялькой у тебя ходит. Не пора ли уже дать повзрослеть ей?

- Для матери ее ребенок всегда малыш! Или ты не знаешь об этом? Какое повзрослеть, Галя?! Ты ее видела? Одуванчик полевой! Дунь и полетит! А куда, зачем? Страшно мне за нее, понимаешь? Тебе легко говорить… У тебя парни и очень самостоятельные.

- Так их самостоятельность не с потолка взялась. Как воспитали.

- У тебя муж есть! Он и воспитал мальчишек! Все правильно. Он – отец. А я Лялечку одна поднимала, сама знаешь. Папаша ее, не к ночи будь помянут, совершенно ребенком не интересовался. Зато теперь объявился. Здравствуйте, скучали?! Как тебе такое? Общаться хочет! Паразит! Ляле это зачем? У нее своих проблем хватает!

- Ну, положим, общаться с дочерью ты ему не давала. Ань, уж прости, но это так! Какие истерики закатывала, пока вместе жили! Забыла? А я помню. И как бегала от него по ночам с грудной Лялькой ко мне. А потом ребенку своему всю голову забила, что отец у нее подлец и мерзавец. Очень разумно, что и говорить! А все почему?

- Не любила я его потому что! Галя, ты же все знаешь! Чего сейчас это вспоминать?

- Я-то знаю... Ты бы Ляльку свою спросила, хочет ли она с отцом общаться.

- Да что она сказать может? Плакать будет и меня жалеть! – Анна сердито швырнула на стол печать.

– Готово! Подписывай! Галка, с тобой поговоришь и жизни не рад будешь! Ты мне подруга или кто? Почему, вместо того, чтобы поддержать, ты все время меня критикуешь?

- Так, а кто тебе правду еще скажет? Мы с тобой без малого полвека вместе. Или мне тебя только в лоб целовать и слезы с тобой точить почем зря? Мне Ольгу твою жалко так же, как собственных сыновей. На руках у меня выросла. И видеть, как ты ее раньше времени в старые девы записала мне очень больно. Умная, красивая девчонка, а без слез не глянешь. Затюкала ее совсем.

- Я?! Галя, да ты что такое говоришь?!

- Что есть, то и говорю! Девчонке пора уже семью и детей иметь, а она все вокруг тебя зайчиком скачет. Мамочка то, мамочка это… Тьфу! Аня! Совесть-то поимей! Ты же ей дышать не даешь! На полчаса позже домой явилась – скандал! Не разговариваешь с ней потом неделями. И не объяснишь тебе, что пробки были или машина сломалась. Как ей свою личную жизнь устраивать, если ты с хронометром стоишь у нее над душой?

- Ты не права, Галя… Разве я для нее не делаю все, что могу? Выучила ее. Машину вот купила. Одеваю как куклу. На курорты вывожу регулярно.

- Ага! И водишь ее там за руку везде. Шаг вправо, шаг влево – побег! На месте тоже лучше не шагать, а от допросишься не пойми чего, и мама снова будет недовольна. Она же уже не знает, на какой кривой козе к тебе подъехать. И транспортное средство это ты сменить ей тоже не даешь. У тебя каждый день новые правила и порядки. Туда не ходи, сюда не ходи, на месте не стой! Зависни в воздухе и не жужжи! Уф! Анька, почему с тобой так сложно, а? Опять давление скакнуло… - Галина села в кресло и потянула ворот блузки. – Оставь в покое ребенка! Пусть живет так, как ей хочется! Ты же сама ей, своими руками венец безбрачия на голову надела… Раз ты не была счастлива, то и ей не надо? Так, что ли?

- Галя… Что с тобой? Я тебя не узнаю! – Анна, удивленно подняв бровь, разглядывала подругу. – У тебя проблемы дома? Мальчишки что-то натворили? Что ты как с цепи сорвалась? Из всего, что ты мне тут наговорила, единственная здравая мысль — это то, что на Ляльке, возможно действительно венец безбрачия… Как я до этого раньше не додумалась?! Галя! Мне нужна «бабка».

- Какая «бабка», Анюта? Ты в своем уме? – Галина почти застонала, глядя на фотографию, стоявшую у нее на столе.

Ее сыновья, еще маленькие, шестилетние, сидели на яблоне в дедовом саду, а под деревом стояла маленькая вихрастая девочка. Растрепанные пряди, выбившиеся из косичек, торчали в разные стороны, и Галина точно помнила, как упрекала дочь Анна, когда увидела это безобразие. Маленькая Оля стояла тогда перед матерью навытяжку, как бравый сержант, и боялась поднять глаза даже на мгновение.

Анна не кричала, не ругалась, но ее монотонный голос и упрек, который хлестал по самому больному - по любви к матери, был страшен. Даже сейчас Галина помнила те тяжелые мурашки, которые промаршировали по ее спине, когда Анна пригвоздила дочь безапелляционным:

- Ты меня не любишь, если так себя ведешь! Девочка не может себе позволить быть распустехой!

Галя грустно улыбнулась, вспомнив, как подобралась сама после этих слов, проверяя, в порядке ли ее прическа. Что уж говорить про маленькую девочку?
И ведь ничего же не поменялось… Оля как была маленькой девочкой для Ани, так и осталась. И сколько ни пыталась Галина поговорить с подругой на эту тему – все было напрасно. Анна слушать ничего не желала.

Галины сыновья давно уже наладили свою жизнь и даже порадовали ее внуком и внучкой, а Оля все ходила по краю, боясь огорчить мать и сказать поперек хотя бы слово в свою защиту.

И вот, пожалуйста, теперь Ане «бабка» нужна! Что за блажь, ей Богу?! Поистине, чужая душа не просто потемки, а самый темный на свете лес! Такой, где ни один лучик солнца не пробивается сквозь густую чащу, а по оврагам рыщут свирепые голодные волки, ища чью бы радость еще сожрать…

Неожиданная мысль вдруг посетила Галину, и она встрепенулась, села ровно, и ткнула пальцем в подругу.

- Есть! Есть у меня «бабка»! Как же я забыть могла?! Аня, ты действительно этого хочешь?

- Что за глупый вопрос? Конечно! Лялька же мой единственный ребенок! Или я не мать, чтобы ей счастья не желать?

Галина утаила улыбку и потянулась за ежедневником.

- Иди! Отправь договор пока и займись делами. А я договорюсь. Если все получится, что на выходных поедем.

- Куда?

- В деревню! Куда еще-то? Или ты думаешь, что «бабки» в офисе городском такими делами занимаются? Все! Не волнуйся! Все сделаю! Иди!

Когда за Анной закрылась дверь кабинета, Галина набрала номер, уже не скрывая усмешки.

- Дарья, здравствуйте! Да-да, это я! Мне очень нужна ваша помощь! Правда, не для себя, а для подруги. Давайте мы с вами встретимся, и я все объясню. Это очень важно и очень срочно. Сможете уделить мне минутку?

Три дня спустя внедорожник Галины уже пробирался по поселковой дороге недалеко от города.

- Далеко еще ехать, Галь? – Анна хмурилась и поглядывала на дочь, сидевшую рядом.

Вчера Ольга снова явилась домой поздно и впервые не только не стала объяснять, где была и что делала, а вообще просто закрыла дверь перед носом Анны, сославшись на то, что устала на работе и хочет отдыхать.

Такого дочь не позволяла себе никогда и теперь Анна упорно игнорировала все взгляды Оли в свою сторону, но постоянно сама поглядывала на дочь, гадая, что же такое случилось в жизни ее ребенка, что та стала меняться не по дням, а по часам. Вот и сейчас Оля сидела рядом в джинсах и легкомысленной футболке, хотя Анна и просила ее с утра надеть что-то более приличное.

- Юбку длинную надень и кофточку какую-нибудь поскромнее. Не на дискотеку едем!

- Я никогда не была на дискотеке, мама. Поэтому, понятия не имею, какой дресс-код там уместен. А вот нахватать клещей на деревенской полянке мне совсем не улыбается. Так что я лучше джинсы надену.

- Ляля, это неуместно!

- Почему? Мы же не в церковь едем?

- Нет! И все же, я бы попросила тебя…

- Мам, попросить, ты, конечно, можешь. Но, будь добра, позволь мне уже самой решать, что носить, когда и как. Договорились? Спасибо! – Ольга так решительно обрубила дальнейшие возражения Анна, что той оставалось только продемонстрировать свою обиду и сесть в машину подруги, отвернувшись от дочери.

- Что опять? – Галина тронула машину с места и улыбнулась. – Ольга, опять мать до ручки довела? Хоть бы уже покрутила эту самую ручку разочек. Может что и изменилось бы! А то там же заржавело все! Никакое масло не возьмет!

Ольга прыснула, тут же спохватившись и с опаской глянув на мать, а Анна надулась еще больше.

За что ей такое наказание?

Дочери все на блюдечке, да с тремя золотыми каемочками! Подруге – не меньше! Сколько лет Анна ее фирму ведет и ни разу ни штрафа, ни неприятностей. Как для себя! И пусть она, Анна, давно уже партнер в компании Галины, но большая часть все равно ведь принадлежит подруге и ее сыновьям! Впрочем, что это она? Когда люди ценили то, что делают для них окружающие? Пустые надежды! Никто и никогда не оценит, и поблагодарит. Слишком много она, наверное, хочет.

Галина резко нажала на тормоз, и Анна отвлеклась от своих размышлений.

- Галя, ты чего?

- Смотри!

Перед машиной, посреди дороги стояла… коза! Рогатая, белая как снег, и явно очень недовольная. Сердито мекнув, она повернулась задом, задрала короткий задорный хвостик, рассыпала по дороге темные катышки, а потом величаво и неторопливо двинулась в сторону хлипкого забора, который тянулся вдоль дороги.

- Приехали… - Анна с тревогой огляделась, щурясь от яркого солнышка.

- Ага! Видала как встречают? – Галина подмигнула Ольге и заглушила двигатель.

– Дальше на своих двоих, дамы. Бабушка Даша технику не жалует. Говорит, что запах не нравится и животные пугаются. Думаю, лучше будет уважить старушку! А то такого нам наснимает, что потом не разгребем!

Ольга выскочила из машины и от души потянулась. Утренний воздух был свеж и пах свежим хлебом, дымком, и полынью с ромашкой.

Она уже не помнила, когда выезжала вот так за город, не считая редких вылазок на дачу Галины с друзьями детства. С Галиными сыновьями Ольга дружила до сих пор. После их женитьбы быстро нашла общий язык с их половинками и была крестной матерью детей близнецов. Свои обязанности крестной она исполняла ревностно и от души, а потому всегда была желанным гостем в любое время. Жены Галиных сыновей наперебой пытались устроить личную жизнь Ольги, но пока безрезультатно.

- Мам, а хорошо здесь, правда? – Ольга на мгновение забыла, что Анна недовольна.

Впрочем, та быстро напомнила дочери, что к чему. Отвернувшись, она не оглядываясь пошла к калитке.

- Ань, ты бы Олю вперед пропустила. Ей же, вроде как, помощь нужна.

Галина откровенно потешалась над подругой, но та ничего не замечала. Она стояла, разглядывая ветхую избушку, откуда тянуло запахом свежего, только что испеченного хлеба, и ловила себя на мысли, что ей страшно.

- Что встала-то? Заходи, коли пришла!

Скрипучий, чуть надтреснутый голос испугал Анну, и она шарахнулась прочь от калитки под язвительный, недобрый смех.

- Трусовата ты, видать! Ну да ничего! Этой беде помочь можно. Иди уже! Некогда мне тут с вами!

Сгорбленная, чуть перекошенная на одну сторону, фигурка заковыляла по двору так шустро, что Анна даже не успела опомниться, как старушка уже скрылась в сенях.

- Какая она… быстрая… - Анна оглянулась на подругу и поймала любопытствующий взгляд дочери. – Что ты так смотришь, Ляля? Мы ради тебя здесь. Прибери волосы и пойдем! Лучше закончить все это поскорее!

В избе было почти темно. Окна были занавешены, и Анна не сразу разглядела сидящую за столом хозяйку.

- Давайте шустрей! У меня дел еще полно. Зачем приехали? А, молчи! Вижу и так! Венец снимать. Что ж, дело хорошее. Давай!

- Что давать?

- Что привезла! Кольцо давай, платок, икону, горох! Хотя, нет, горох не надо. Долго это и ни к чему. И так обойдемся!

А дальше началась такая фантасмагория, что Анна растеряла все слова и только делала то, что говорила ей старуха, ничего не понимая уже и не соображая. Она капала куда-то воск, что-то шептала вслед за «бабкой» и даже не сразу поняла, что все эти действия должна была выполнять вовсе не сама.

- Постойте! Все это неправильно! – наконец опомнилась Анна. – Это не мне надо!

- А кому же? С остальными тут все в порядке. Не морочь мне голову, дева! Я же вижу! Или ты в моих способностях сомневаешься?

Последний вопрос прозвучал так вкрадчиво и так грозно, что Анна смешалась и замолчала.

- Все, касатка! Гуляй! Да блюди себя! Попусту не разменивайся! Скоро придет тот, кому нужна ты будешь такая как есть! Вот его и жди! Что глазами хлопаешь? Я все сказала! Свободны!

Ольга вылетела за дверь вслед за Галиной, а Анна недоуменно уставилась на ведунью.

- А… Как же дочь моя?

- А что с ней не так? Хорошая девушка! Скоро внука тебе родит.

Анна ахнула.

- Какого внука?

- Крепкого и здорового. Или внучку. Пока непонятно. А что ты так переполошилась, касатка? Или не рада? Ты это мне брось! Такую тень на дитя своего навела, что глянуть страшно на нее было. А сейчас ничего. Так, легкая паутинка осталась. Разойдется через день-два. Поснимала я твое родовое проклятие с нее.

- Какое еще проклятие?! Что вы такое говорите?— Анна отшатнулась от стола, едва не опрокинув табуретку.

Бабка Даша даже бровью не повела. Сидела себе, подперев щеку сухой морщинистой ладонью, и глядела на Анну с той всезнающей усталостью, какая бывает у людей, перевидавших на своем веку слишком много чужой глупости.

— А ты не кипятись, касатка. Сядь. Ноги-то ватные, небось, стали? — старуха кивнула на лавку. — Я не змея, не укушу. Говорить буду — слушай. Перебивать не моги.

Анна опустилась на лавку, словно кто-то подрубил ей колени. Галина, оставшаяся было за порогом, тихонько прикрыла дверь и осталась в сенях, не желая мешать, но и не в силах уйти. Ольга замерла у окна, сама не своя. Слова «родовое проклятие» до сих пор звенели в ушах, отдаваясь в висках глухой, тошнотворной болью.

— Ты, Анна, пойми главное, — бабка Даша заговорила тише, и в голосе ее прорезалась неожиданная, глубокая, как колодец, печаль. — Я не порчу снимаю. И не привороты правлю. Я то, что само наросло, убираю. Слой за слоем. Как луковицу чищу. И поверь мне — за тридцать лет, что ко мне ходят, я научилась видеть. Ты на дочь свою обиду за мужчин перенесла. Ты не любила — и ей не любить. Он предал — и она предаст. Ты так решила. В глубине, там, где сама себе признаться боишься. И каждый раз, когда ты Ольгу за руку дергала, когда за опоздание выговаривала, когда истерику закатывала — ты ей одно внушала: «Не смей быть счастливее меня».

— Неправда! — выдохнула Анна. — Да как вы смеете?! Я жила ради нее! Я...

— Себя не обманывай, — оборвала бабка Даша. — Ради нее — это когда ее счастье важнее твоего спокойствия. А у тебя, касатка, наоборот выходило. Твое спокойствие важнее было, чтобы дите под боком сидело, не рыпалось, не дышало даже без твоего разрешения. Любовь — она страха не боится. А твоя любовь — она страхом и была. Страхом, что уйдет. Страхом, что без тебя. Страхом, что будет жить своей жизнью, а ты останешься одна.

По щеке Анны скатилась слеза. Она не вытерла ее, не отвернулась — только смотрела в темный угол, где мерцала лампадка, и чувствовала, как внутри нее что-то тяжелое, долго спавшее, начинает медленно ворочаться.

— А венец безбрачия, — продолжала ведунья, негромко, но весомо, — он не колдовской. Не наведенный. Он из материнской души растет. Каждая слеза невыплаканная, каждая обида непрощенная — они как проволока колючая. Сплетаются в этот венец. И на ком он — тот и семьи не создаст, и счастья не увидит, и детей не родит, потому что материнское проклятие — оно самое сильное. Дольше всего держится. И снять его можно только одним способом.

— Каким? — еле слышно спросила Ольга, и Анна вздрогнула от звука ее голоса.

Дочкин голос был тихим, но в нем не было страха. Было что-то другое — решительное, взрослое, незнакомое. — Как снять?

— Мать должна отпустить, — просто сказала бабка Даша. — Не на словах. Не для галочки. А по-настоящему. Впустить в свою душу свет, которого там не было много лет. Простить себя за то, что не уберегла. Простить отца Ольгиного за то, что ушёл. Простить саму жизнь за то, что не сложилось. И тогда — только тогда — венец рассыплется прахом. А пока мать в обиде на весь белый свет сидит — дочери одинокой вековать.

В избе стало тихо. Слышно было, как за стеной шуршит мышь, как потрескивают сухие дрова в печи, как тяжело дышит Анна, пытаясь справиться с тем, что рвется наружу.

— И что же мне теперь делать? — спросила она наконец. Голос сел, охрип.
Бабка Даша встала, кряхтя, прошла к печи, сняла с приступки берестяной туесок, достала оттуда горсть сухой травы — пахучей, горьковатой, с оттенком меда и полыни. Бросила в чугунок с водой, и по избе поплыл теплый, уютный дух.

— На, выпей, — протянула она Ольге первую кружку. Потом налила вторую — Анне. — Пейте обе. Это не зелье. Это чай. Простой деревенский. С мятой и душицей. Чтобы голову прочистить и сердце отогреть.

Ольга пригубила — и по телу разлилось тепло, словно кто-то изнутри обнял ее. Анна долго смотрела на темную жидкость, потом сделала маленький глоток. И вдруг заплакала — в голос, навзрыд, как плачут только после долгих лет, когда уже невмоготу держать в себе. Галина, не выдержав, заглянула в избу, увидела подругу и шагнула было к ней, но бабка Даша жестом остановила.

— Пусть. Выплачется — легче станет.

Ольга осторожно подсела к матери, обняла за плечи, и Анна впервые не оттолкнула ее, не сказала «не надо», не вытерла глаза платком с деланным спокойствием. Она прижалась к дочери и прошептала сквозь рыдания:

— Ляля... Лялечка... прости меня... дуру старую... я же тебя... я же не со зла... я от страха...

— Знаю, мам, — Ольга гладила ее по голове, как маленькую. — Знаю.

Бабка Даша молча вышла в сени, увлекая за собой Галину. Та оглянулась на подруг, и на глаза ей навернулись слезы — от неожиданности, от облегчения, от того, что она ждала этот день слишком долго и уже почти перестала в него верить.

— Справятся, — сказала старуха, присаживаясь на крыльцо. — Бабье сердце оно такое. Если прорвало — значит, жить будет. Хуже, когда все внутри кипит, а наружу ни-ни.

— Бабушка Даша, а как же... — Галина запнулась, подбирая слова. — Как же мне быть? Я ж ее подруга. Я...

— А ты уж делай, как делала. Люби, но не жалей. Жалость — она хуже обиды. От жалости человек хилым становится. А ты сильной будь. Рядом. Чтобы если что — подставить плечо. Но не нести на своем горбу. Не твой груз, Галина. Ты своих сыновей вырастила — и правильно. А подругу не вырастишь. Она сама. Понимаешь?

Галина кивнула, и они замолчали под негромкое пение птиц, под шелест листьев старой березы у крыльца, под тот особенный, деревенский покой, который лечит даже то, что городские врачи называют неизлечимым.

Через час Анна вышла из избы с красными, заплаканными глазами, но какая-то другая. Будто с нее сняли невидимый, тяжелый плащ, под которым она сгибалась много лет. Ольга шла следом — и впервые мать с дочерью не цеплялись друг к другу, не искали виноватых, не молчали обиженно. Они просто шли к калитке, и руки их были рядом, но не вцепившиеся друг в друга мертвой хваткой, а просто — рядом.

Баба Даша вышла проводить, опершись на клюку.

— Забудете дорогу — не обижусь, — сказала она, глядя на них. — Но если нужна буду — приходите. Только не с бедой, а с радостью. Я и радости посидеть с вами рада.

— Спасибо вам, бабушка, — тихо сказала Ольга.

— Не за что, касатка. Я только дверь показала. А войти или нет — это вам решать.

В машине Анна взяла дочь за руку и сказала то, чего не говорила никогда:
— Оль, я знаю, что много тебе запрещала. И так боялась... Сама не знаю чего. Наверное, того, что ты уйдешь и мне станет совсем пусто. А теперь понимаю — пусто будет, если ты рядом, но несчастная. Задавленная. Ты прости меня, дочка. Я постараюсь... я правда постараюсь стать другой.

Ольга сжала ее пальцы.
— Мам, мы вместе постараемся. И у нас получится.

Галина, сидевшая за рулем, завела двигатель и прошептала, глядя на дорогу: «Слава тебе, Господи».

Домой вернулись уже к вечеру. И первое, что сделала Анна — позвонила отцу Ольги. Тот, услышав ее голос, замолчал на долгую минуту, а потом спросил срывающимся голосом:

— Анечка... что-то с Лялей?

— Нет, — выдохнула Анна. — С ней все хорошо. Это я... я хочу сказать... ты можешь приехать. Общаться с дочерью. Я не буду мешать.

Трубка долго молчала. А потом мужчина вздохнул — один раз, коротко, по-мужски сдержанно, и сказал: «Спасибо».

Анна повесила трубку и улыбнулась сквозь слезы. На кухне Ольга грела чайник и напевала что-то легкое, из детства. И в этой обычной, простой сцене было столько мира, что Анна вдруг поняла — она уже счастлива. Не будущим, не тем, чего нет, а вот этим. Здесь. Сейчас.

Венец безбрачия — он не на голове. Он в душе. И снимают его не заговорами и воском, а одним единственным и самым трудным на свете лекарством — прощением. Себя. Других. Жизни. За то, что не сложилось так, как мечталось.

Потому что мечты — они не карта. Они только компас. И нужно просто сделать шаг. Анна сделала его. И мир, качнувшись, не рухнул. Напротив — стал мягче, светлее и гораздо добрее, чем она думала все эти долгие двадцать шесть лет страха за свою Ляльку, которая, оказывается, давно уже не Лялька, а Ольга. Взрослая. Сильная. Готовая любить и быть любимой.
И все у них обязательно получится.

Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг https://t.me/NightStoryNotifyBot