Свежая краска
— Продавайте, — сказал отец и пристукнул ладонью по столу, как гвоздь забил. — Дом продавайте, и чтоб я про него больше не слышал.
За столом стало тихо. Мать смотрела в окно, на чужой городской двор с мусорными баками, и молчала. Аркадий с Мариной переглянулись — первый раз за вечер, а то всё больше мимо друг друга глядели.
— Пап, может, не горячись, — начал было Аркадий. — Лето впереди…
— Какое мне лето, — отец повёл рукой в сторону окна, и рука у него подрагивала. — Моё лето теперь — от аптеки до лавочки. Дом пустой стоять не должен, пустой дом — что покойник в красном углу. Продавайте. Деньги ваши, пополам. Всё.
И ушёл в комнату, тяжело ставя ноги. Разговор был окончен.
Дом стоял в Берёзовке, час с небольшим от города, если без пробок. Отец ставил его своими руками, ещё в семидесятые: сначала четыре стены да печка, потом веранда, потом мансарда — каждое лето что-нибудь прирастало. Аркадий мальчишкой подавал ему гвозди и держал доски, и до сих пор помнил, как отец прибивал резные наличники к окнам веранды. Отец тогда был молодой, синеглазый, в выцветшей майке, пахнущей махоркой и нагретой на солнце хвоей.
Он не сильно бил, а как-то ласково, точными, короткими ударами осаживал шляпку гвоздя в податливое дерево, и дерево послушно замирало, срастаясь с домом навек. Аркадию тогда казалось, что этот дом — огромный живой корабль, который отец строит для какого-то большого, невероятного плавания.
И вот теперь корабль списали на берег.
Через неделю Аркадий и Марина ехали в Берёзовку. В машине пахло бензином и новой, только что купленной в супермаркете краской — взяли три большие банки «слоновой кости» для веранды и болотно-зелёную для забора. Предпродажная подготовка — вещь циничная, но необходимая. Покупатель любит, чтоб «заезжай и живи», покупателю не нужны чужие воспоминания, ему нужен чистый лист.
Дорога пролетала мимо серой лентой. Марина курила в приоткрытое окно, подставив лицу резкий майский ветер. На её запястье поблёскивали дорогие часы — подарок бывшего мужа, с которым они расстались полгода назад, шумно и с делёжкой имущества.
Аркадий смотрел на её упрямый профиль и чувствовал, как между ними растёт глухая, ватная стена. Когда-то они малышами, спали на мансарде валетом, делились секретами и прятали под матрас землянику, а теперь превратились в двух настороженных дольщиков, приехавших ликвидировать общее прошлое.
— Надо будет риелтора вызвать прямо туда, — нарушила молчание Марина, не оборачиваясь. — У меня есть контакт толковой женщины. За месяц обернёт. Деньги сейчас очень кстати, у Кольки репетиторы перед институтом, цены — космос.
— Отец сказал — пополам, — глухо отозвался Аркадий. — Значит, пополам.
— Я и не претендую на твою долю, Аркаша, — дёрнула плечом сестра. — Просто констатирую факт. Дом обуза. Мама сдала, у отца сердце. Им в городе лучше. А здесь, кто будет спину гнуть?
Аркадий смолчал. Ему хотелось сказать, что отец сдал именно потому, что перестал сюда ездить. Но спорить не было сил.
Берёзовка встретила их оглушительной весенней тишиной и буйством заброшенного сада. Старая яблоня, посаженная в год рождения Марины, цвела так неистово, словно пыталась искупить вину за покосившийся штакетник. Дом стоял чуть в глубине, потемневший от дождей, с закрытыми ставнями. Он действительно выглядел сиротой.
Калитка скрипнула так протяжно и жалобно, что Аркадий невольно вздрогнул.
Они вытащили из багажника банки, кисти, растворитель.
— Начнём с забора, — скомандовала Марина, завязывая волосы в тугой узел. — Глаза мозолит.
Работа не клеилась. Зелёная краска ложилась на старое, иссохшее дерево неровно, обнажая глубокие трещины. Аркадий работал молча, методично водя кистью вверх и вниз. Марина красила рядом, и по её резким, рваным движениям было видно, как её всё это раздражает.
К полудню солнце припекло. Запах свежей эмали смешался с ароматом цветущей яблони, создавая удушливую, тревожную атмосферу.
— Слушай, — Марина вдруг бросила кисть в ведро, отчего на её джинсы полетели зелёные брызги. — Я не могу так. Давай быстрее закончим с верандой и уедем. Меня этот запах с ума сводит.
— Какой? — спросил Аркадий, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— Запах… как на кладбище, когда оградки красят к Радонице. Отец ведь правду сказал. Это поминки по нашей семье, Аркаш. Мы ведь больше никогда сюда не придём. И друг к другу не придём.
Она села на перевёрнутое ведро и закрыла лицо руками. Плечи её мелко задрожали. Аркадий замер. Острая, позабытая жалость к сестре, которую он привык считать жёсткой и расчётливой, вдруг накрыла его. Он подошёл, положил руку ей на плечо.
— Марин… Ну ты чего?
— Да потому что мы предатели! — выкрикнула она в ладони, и голос её сорвался на всхлип. — Он же этот дом из ниточек сплёл, из каждой дощечки. Помнишь, как он радовался, когда мансарду закончил? Нас на руках туда тащил… А мы? У одного работа, у другой развод, времени нет, сил нет. Мы бросили его, Аркаш. А теперь приехали подкрасить губы трупу, чтобы подороже продать!
Аркадий отошёл к веранде. Слова сестры попали в самый нерв. Он посмотрел на стену, покрытую шелушащейся белой краской, которую они должны были обновить «слоновой костью». Поднялся на три ступеньки. На опорном столбе веранды, прямо у входа, виднелись едва заметные царапины — насечки.
Он подошёл ближе, провёл пальцем.
«Марина — 1983». «Аркаша — 1986». «Марина — 1988»…
Отец каждый август мерил их рост. Последняя отметина была сделана, кажется, в девяносто четвёртом. На ней нож отца сорвался, оставив глубокую борозду.
Аркадий представил, как сейчас он возьмёт широкую кисть, обмакнёт в густую, пахучую «слоновую кость» и замажет эти чёрточки. Скроет их под ровным, безликим слоем свежей краски для чужих людей, которые купят этот дом, снесут веранду и построят здесь бездушный сайдинговый коттедж.
В кармане Аркадия завибрировал телефон. Экран показал: «Мама».
Он нажал на кнопку и включил громкую связь.
— Аркаша? — раздался в трубке тихий, надтреснутый голос матери. Из комнаты доносился тяжёлый, надсадный кашель отца. — Вы доехали? Как там?
Аркадий посмотрел на Марину. Она подняла голову, её глаза были красными, по щекам размазалась зелёная краска. Она во все глаза смотрела на брата, и в этом взгляде не было прежней деловитости — только немая, детская мольба.
— Доехали, мам, — сказал Аркадий, и его собственный голос показался ему чужим и удивительно твёрдым. — Доехали. Знаешь, тут яблоня твоя расцвела. Белая-белая, вся в цвету.
В трубке помолчали. Потом послышался шорох, словно аппарат перехватили, и раздался суровый голос отца:
— Что там яблоня… Краску купили? Забор покрасьте, чтоб вид был.
Аркадий перевёл взгляд на насечки на столбе, потом на сестру. Марина вдруг качнула головой — отчаянно, отрицательно.
— Пап, — тихо сказал Аркадий. — Мы краску купили. Зелёную и белую. Но продавать дом мы не будем.
На том конце провода повисла такая тишина, что было слышно, как в Берёзовке шуршит ветер в кронах деревьев.
— Это ещё почему? — буркнул отец, но в его голосе, обычно непреклонном, Аркадий уловил странную, едва заметную дрожь. — Я же сказал…
— Потому что дом не пустой, пап, — перебила брата Марина, подбегая к телефону и крича прямо в динамик. — Мы здесь! Мы с Аркашей тут. И мы никогда его не отдадим. Мы сейчас забор докрасим, веранду обновим, а в пятницу я за вами приеду. Слышишь, пап? На машине приеду, заберу вас с мамой. Лето впереди. Наше лето.
Отец долго молчал. Слышно было, как он тяжело дышит. А потом мамин голос, плачущий и счастливый, прошептал:
— Господи… Отец, слышишь? Неси валидол… Нет, не надо валидол, тащи старые шорты свои, где они там у тебя…
Связь прервалась.
Аркадий выключил телефон и засунул его в карман. На душе у него впервые за много месяцев стало удивительно легко, словно огромный корабль, сидевший на мели, наконец-то качнулся на волне и снялся с якоря.
— Ну что, дольщик, — улыбнулся он Марине, утирая рукавом лоб. — Пошли веранду красить. Только столб этот не трогай. Мы его аккуратно, в обход обведём. Чтобы видно было.
Марина шмыгнула носом, схватила кисть и потащила банку к ступенькам. Запах свежей краски больше не казался им мёртвым.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации