"Когда я училась в школе, я видела, что в старосты класса шла не самая умная девочка, но с большим бантом, которую к школе подвозили на отцовской машине. А была у нас в классе девочка по фамилии Симонова, тихая, худенькая, кадычок у нее торчал, двоечница она была страшная, сидела всегда на последней парте. Жили они очень бедно, у нее была такая торба через плечо, на которой была привязана калиновая кисть. Так вот, эта девочка была помешана на стихах Некрасова, и, когда приезжало большое начальство, учительница просила ее прочесть что-нибудь из Некрасова. Она тихо читала. Шейка у нее была тоненькая, торба и калиновая кисть... Помню, заканчивала она всегда жалобно-жалобно: «Как на соху налегая рукою, пахарь заду-у-у-умчиво шел полосою». Учительница злилась и говорила: живей читай. А она отвечала: «Так тяжело же ему...»
Почему же я вспомнила о ней сейчас, через столько лет? Наверное, потому что именно она, Симонова с её торбой, и есть для меня мера подлинности. Я всю жизнь ищу эту девочку Симонову – не в жизни, а в ролях, которые мне предлагают. Мой кислород, моя жизнь — та моя девочка с торбой и наши бабы, которых я играю. Без этого жить не могу. После фильма «Родня» я не снималась 18 лет. 18 лет дышала без кислорода. Я за эти годы перечитала массу сценариев, была прилежным чтецом. Но моего ничего не было. Девочки с торбой не находила.
И я всегда чувствовала: моя актерская природа — от земли, от корня. Поэтому, когда мне говорят: «Ты какая-то даже нерусская», — я отвечаю: ни на одну секунду никуда не опоздала. Потому что я сильна только там, где я посыльная от земли, от Родины, от болей и радостей сегодняшней жизни, от людей, которых я люблю... Я лист от корня, которому служу всей душой. Я сейчас скажу слово не литературное, но я его очень люблю: я лазаю по тем ролям, которые ТЕ, наши. А которые НЕ ТЕ и не наши — там моей ноги не будет. Бузу всякую про женщину, которая носит название «мама», играть не буду. От многих ролей приходилось отказываться, ну и что? А я вольная, я с Кубани.
Откуда же во мне эта вольность и эта земная сила? Думаю, из детства, из нашей семьи. Когда дружит семья — это настоящее. Наши родители не оставили нам ни серванта хорошего, ни «Мерседеса», но нас — шесть братьев и сестёр. Мы — семья, великая сила, великое богатство. Жили мы бедно, но честно и умели радоваться малому.
А как мы, девчонки, подчепуривались! Смешивали черные чернила с кусочком мыла, заваривали смесь в консервной баночке на газочке. Когда застынет — пожалуйста, тушь готова. Румянились свёклой. Но чаще всего мы брали траву пагоду: потрёшь ею щёки — и они трое суток горят. Вот такая была школа выживания и одновременно школа любви.
И я заметила: сытых и устроенных мам дети зачастую любят мало, а вот многодетных, отдающих себя детям, не успевающих порою и поесть, и в зеркало заглянуть — таких любят щемящей, сильной любовью. Наверное, потому что в такой любви нет корысти, есть только поступок. Я никогда не влюблялась в плечи, в глаза. Поступок! Вот что для меня всегда было главным – и в жизни, и в мужчинах.
И в профессии тоже. А профессия наша, актёрская, ведь она тоже вся из поступков и из боли. Мы, актёры, что ни говори, всего лишь инструменты, а мастеровые — это режиссёры. Им тот инструмент подавай, который в данный момент нужен: молоток там, или пассатижи, или вот сейчас Мордюкова в самый раз будет. Наше орудие производства — душа, анализ, поиски живой крови, искренности и многого невидимого никому. Со стороны незаметно, но «прижигание» души временами бывает нестерпимо жарким. Вот и ответь тут зрителю, как мы работаем в кино. Ведь всё равно, рассказывая о съёмках, актёр будет крутиться вокруг да около, потому что передать лепку роли, проследить за каждой стадией её развития он не сумеет. Процесс актёрской работы непоэтичен и неромантичен. Это грызня, споры, поиски и попытки и снова попытки, то есть дубли. Много дублей. Попадание в яблочко — радость, восторг всей съёмочной группы. Но это яблочко нарабатываешь иногда целую смену
Нонна Мордюкова
войдите, используя
или форму авторизации