Шестидесятилетняя мама сидит с внучкой, хочет ночевать у дочери, но зять против: «Поезжайте к себе, жить с тещей я не хочу»
– …Мама мне все намекала-намекала, а я делала вид, что не понимаю, что она хочет! – рассказывает тридцатипятилетняя Елизавета. – В итоге позавчера она заявилась с чемоданом, представляешь, с таким, на колесиках. Я спрашиваю, это ты чего притащила-то в чемодане? А она – я, говорит, замучилась ездить, больше не могу! На улице темно, холодно. Буду оставаться у вас с понедельника по пятницу, на выходные уходить домой. Вот, вещи привезла себе кое-какие – халат, ночнушку, смену белья. Не выгоните же, надеюсь?..
Маме Елизаветы, Светлане Кирилловне, чуть за шестьдесят, и до этого лета она еще работала. Работа тяжелая, нервная, мама все принимала слишком близко к сердцу. К тому же в последние несколько месяцев у них в конторе сменилось начальство – директором стала тридцатилетняя девица, которая возмечтала омолодить коллектив и стала откровенно выживать пожилую сотрудницу.
– Я маме сто раз говорила – уходи, выходи на пенсию! – рассказывает Елизавета. – Но она за работу держалась зубами: на пенсию, говорит, не проживешь, да и что я дома делать буду, в четырех стенах с ума сойду. А сама лекарства пила горстями от давления! Тут как-то раз до двухсот двадцати шарахнуло у нее: с работы пришла расстроенная опять, померила, а та-а-а-ам! После этого я ей уже сказала твердо – мама, все, шутки кончились. Здоровье дороже! Завтра ты пишешь заявление и уходишь. Будешь с Анечкой сидеть, мы тебе будем платить зарплату, как няне. Сразу несколько проблем решим: и ребенок у нас будет пристроен, и ты с деньгами и при деле…
Анечка, дочь Елизаветы и ее мужа Евгения, в этом сентябре пошла в первый класс. До сих пор они как-то справлялись без няни – Аня ходила в садик, а Лиза работала по полдня. Но тут на работе у Елизаветы произошли определенные перемены, и начальство поставило условие – либо выходить уже на полный день, либо увольняться.
– Я подумала, что с первоклассницей меня все равно полдня не спасет! – рассказывает Елизавета. – Я работаю до двух, а ребенка надо забрать из школы в одиннадцать. В любом случае придется брать няню... Конечно, няня нужна надежная, чтоб за ребенка не переживать. И в этом смысле мама – отличный вариант. С внучкой она прекрасно ладит, человек ответственный и аккуратный, большего и желать нечего. Нам так и так деньги кому-то платить, так лучше ей! И ей спокойнее работать у нас, а не у чужих людей – ведь тоже, на кого еще нарвешься…
Лиза предложила маме такой вариант, та подумала и согласилась. Написала на работе заявление, уволилась, сделала дома какие-то дела – и вот уже с середины лета у них началась новая жизнь. Из садика Анечку забрали, и она стала сидеть с бабушкой. Елизавета вышла на полный день, в восемь утра уходит на работу, в семь вечера приходит.
Соответственно, с семи пятидесяти и до девятнадцати мама каждый день на боевом посту.
Летом и в начале осени было легко и просто. Светлана Кирилловна приезжала к дочери рано утром, по холодку, варила внучке кашу или готовила омлет, потом они гуляли на детских площадках, ходили в парк смотреть уток, пару раз посетили зоопарк, ездили в гости к знакомым на дачу, немного занимались подготовкой к школе – читали, считали, учились писать.
Потом началась сама школа, и стало еще проще: теперь Светлана Кирилловна приезжает не домой к восьми, а к школьному крыльцу к одиннадцати, красота. Утром в школу Анечку отводят родители. Бабушка забирает внучку, ведет домой, кормит обедом, занимается, готовит все на завтра – и одежду, и ранец, чтобы утром Лизе было минимум забот. В хорошую погоду они шли гулять, в плохую занимались чем-нибудь дома. Светлана Кирилловна и прибраться могла, и ужин для всех приготовить, ей это совсем несложно.
– Ладно уж, за уборку и приготовление ужина брать с вас не буду! – посмеивалась Светлана Кирилловна. – А то ж ведь разорю совсем!
В конце каждого месяца Лиза платила матери зарплату – ни много ни мало, тридцать тысяч рублей. Учитывая, что пенсия у Светланы Кирилловны еще двадцатка, ела она на неделе у дочери, естественно, их продукты – получалось вполне неплохо.
И всех все устраивало.
А потом наступила поздняя осень. На улице резко похолодало, темнеть рано. Теперь, выходя в семь вечера от дочери, Светлана Кирилловна не может отделаться от впечатления, что за порогом уже ночь. Домой она приезжает в восемь, пока то да се, уже и спать пора. А утром снова надо ехать на работу, забирать Анечку от школы…
– И вот где-то со второй половины октября она мне забрасывает удочки – устала, мол, ездить туда-сюда, столько времени трачу зря, на улице темно, холодно, дождь идет, может, мне не ехать уже сегодня? Завтра тогда я Аню и в школу отведу утром сама…
Квартира у Лизы с мужем двухкомнатная, в одной комнате они, в другой – дочка. У Анечки, кроме ее кровати, в комнате стоит маленький выкатной диванчик – на нем раньше спала Лиза, когда дочь была совсем маленькая или болела. На этот диванчик и нацелилась теперь мама.
И все бы ничего, но, когда Лиза обрисовала ситуацию мужу, тот...
— Однозначно нет, — Евгений убрал телефон и посмотрел на Лизу прямо. — Жить с твоей мамой я не готов. Ни дня, ни недели. Она прекрасная женщина, но это наш дом. Мы справлялись раньше, справимся и сейчас.
Лиза не стала спорить с мужем в ту ночь. Она слышала, как мама за дверью в комнате Ани тихо передвигает стул. Не было слышно ни вздохов, ни плача — только эта тихая, виноватая возня.
Утром Светлана Кирилловна, бледная, но собранная, пила чай на кухне, когда вышел Женя.
— Женя, я всё обдумала, — сказала она, не дожидаясь, пока он позавтракает
— Ты абсолютно прав. Это ваша квартира. Я нашла выход.
Она вынула из кармана визитку и положила её на стол.
— Это дом престарелых? — прочитал вслух Женя, и его лицо исказилось от неловкости. — Светлана Кирилловна, вы что…
— Не «дом престарелых», а частный пансионат «Уют». Там есть дневные группы. С питанием, занятиями, врачом. Я съездила вчера, пока вы на работе были. Мне понравилось. Я буду там проводить день. А вечером, после кружков, буду приезжать к вам, забирать Аню из школы, делать с ней уроки и уходить к себе. Как обычная няня со своим жильём. Только моя «работа» теперь будет там.
Она говорила быстро, чётко, словно отчитывалась. Лиза онемела.
— Мама, это же за деньги! И дорого!
— Тридцать тысяч, которые вы мне платите, как раз хватит на абонемент. Я буду тратить на это свою зарплату. А пенсия останется на жизнь. Всё честно.
Женя молча смотрел на визитку, переворачивая её в пальцах. Он ждал упрёков, слёз, манипуляций.
— Вы… серьёзно? — наконец выдавил он.
— Абсолютно. Я не хочу быть тем, кого терпят. Я хочу быть нужной на определённых условиях. Как вы на работе. С понедельника я начинаю. Если, конечно, вы всё ещё хотите, чтобы я занималась с Аней.
Это был мастерский ход. Она не просила, не умоляла. Она предлагала услуги на новых, безличных условиях. И ставила его в положение, где отказ сделал бы его окончательным монстром в глазах жены и дочери.
— Конечно хотим, — тихо сказала Лиза.
— Тогда всё решено, — кивнула Светлана Кирилловна.
Первые недели всё шло по новому плану. Бабушка уезжала рано утром, возвращалась к четырём, забирала Аню, кормила её, учила с ней уроки, и уходила в семь, как и раньше. Но теперь она не оставалась ни на минуту дольше. Не варила им суп «про запас», не стирала бельё. Она была идеальным наёмным работником.
Аня начала скучать. «Бабушка, почему ты не остаёшься смотреть мультики?»
— спрашивала она. «Нельзя, внучка, у меня свой график», — отвечала та, и в её голосе звучала металлическая отстранённость.
Женя сначала наслаждался покоем. Потом стал замечать, как дочь грустит. Как жена, вернувшись с работы, первым делом звонит матери не с вопросами, а просто «проверить, дошла ли». Он видел, как его победа превращается в pyrrhic victory — победу, равную поражению.
Перелом случился, когда Аня принесла из школы поделку — глиняную свинку. Она сделала две: одну для мамы с папой, другую для бабушки.
— Бабушка забрала свою и даже не рассмотрела как следует, — Плача, пожаловалась девочка за ужином. — Она сказала «спасибо» и сразу ушла. Она меня больше не любит?
В тот вечер Женя не спал. Он вышел на балкон курить (бросил пять лет назад, но пачка «про запас» всегда была в ящике). Лиза встала рядом.
— Что будем делать, — спросил Женя, не глядя на жену.
— Не знаю, — коротко ответила Лиза. — Но и жить так больше невыносимо.
— Я знаю.
На следующее утро он ушёл на работу раньше. Отъехал на две остановки и замер в машине у входа в тот самый пансионат «Уют». Ровно в девять он увидел, как Светлана Кирилловна выходит из автобуса и не спеша идёт к калитке. Она шла, опустив голову, плечи были ссутулены. Он никогда не видел её такой. На пороге она остановилась, поправила платок и, сделав видимое усилие, расправила плечи, прежде чем войти внутрь. Этот жест — эта маленькая победа над собственной усталостью и унижением — перевернула что-то внутри него.
Вечером, когда она, как обычно, собралась уходить, Женя вышел в прихожую.
— Светлана Кирилловна, останьтесь, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Она настороженно подняла глаза.
— Я был неправ, — сказал он, глядя ей прямо в лицо. — Не просто «погорячился», а был эгоистичным и чёрствым. Вы не обуза. Вы — часть нашей семьи. И я не хочу, чтобы моя дочь думала, что её любовь к бабушке — это что-то, что меня раздражает. И… — он запнулся. — И я не хочу, чтобы вы проводили дни в том месте.
Я видел, как вы туда идёте. Останьтесь. Живите у нас. Пока не надоедим друг другу. А потом… вместе подумаем, как сделать, чтобы у вас было своё пространство, но здесь.
Он говорил с трудом, подбирая слова, которые никогда раньше не говорил.
Светлана Кирилловна молчала, сжимая ручку своего старого саквояжа.
— Бабушка, останься! — крикнула из комнаты Аня. — Мы не доиграли в лото!
Светлана Кирилловна взглянула на Лизу. Та молча кивнула, в её глазах стояли слёзы.
— Хорошо, — тихо сказала бабушка, ставя сумку на пол. — Но при одном условии. Вы больше никогда не будете платить мне зарплату. Это унизительно. Я буду помогать с Аней, потому что я её бабушка. А не наёмная работница. Согласны?
Женя выдохнул.
— Согласен. Но тогда и вы согласитесь принимать от нас просто помощь. Когда нужно. Без этой… бухгалтерии.
Она медленно кивнула. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой улыбке.
На следующий день она не поехала в пансионат. Она осталась дома и впервые за месяц сварила их фирменный семейный борщ. И Женя, пришедший с работы, первым делом пошёл не в свою комнату, а на кухню, где бабушка с внучкой лепили пельмени.
— Мужчины на кухне только мешают, — строго сказала ему Светлана Кирилловна, но голос её звучал тепло.
— Я просто посмотрю, — сдался он, прислонившись к косяку.
И наблюдал. За тем, как его дочь смеётся. За тем, как жена, сняв тапочки, удобно устроилась на стуле. За тем, как тёща ловко лепит пельмень за пельменем. Он наблюдал за своей семьёй, которая наконец-то, через недосказанность и неловкость, снова стала целой. Пусть и в тесноватой, пока, квартире.
войдите, используя
или форму авторизации