Истории на ночь...продолжение

Ольге понравилась запись

Истории На Ночь...продолжение
16 декабря 2025

Уйти за счастьем.

Надежда Дмитриевна, тяжело дыша, вошла в прихожую.

— Павлик! Паша, детка, ты дома? — хрипло крикнула она, поставила на пол сумку с продуктами, осела на табурет. — Паша, принеси воды, прошу тебя!
Из своей комнаты выглянул парнишка, сорвал с головы наушники.

— Чего? — спросил он, закашлялся, переспросил снова. — Чего, бабуль?

— Ох, Паша, сколько раз я просила тебя не говорить «чего», так изъясняется только необразованная прослойка нашего общества. Воспитанные, образованные люди говорят «что». — подтягивая капроновые гольфы, прошептала женщина. — Ну да ладно, потом, всё потом… Плохо что–то, душно, водички принеси.

Пашка сгонял на кухню, принёс холодной воды в стакане. Надежда Дмитриевна пила исключительно холодную воду, предпочитая минеральную. Её специально невестка, Катя, покупала в магазине, в особой стеклянной бутылке с горами на этикетке, приносила домой сразу бутылок пять и ставила в холодильник.

— Вот спасибо, вот не дал умереть, милый! — Надежда Дмитриевна сделала три больших, по–мужски полных глотка, поставила стакан на тумбочку, откинулась спиной на стенку, закрыла глаза. — Господи, как она могла?! Как могла?! — причитала женщина, переминая в руках концы кружевных оборок кофточки.

Паша вздохнул, понуро опустил голову.

— Мать? Ты про неё? Что, она опять… Ну это, да? — тихо просил он, сел рядом с бабушкой на корточки, взял её щуплую, высохшую ладонь, накрыл её своей.

— Да, мой хороший, да! — прослезилась Надежда Дмитриевна. — Видела их. В магазине, она так к нему… Так… Ох, папа твой, сыночек мой, Боренька, ну за что это ему?! За что?! — женщина, прослужившая в театре всю свою жизнь, умела страдать, делать это картинно, на публику, наслаждаясь каждым оттенком своих переживаний. Наигранных? Да. Искусственных и пошловато–утрированных? Да говорите, как хотите! Но Лепнинская умела быть нужной публике, она пила из неё соки, как из бокала, а публика взамен получала тот заряд страстей и переживаний, которых ей не хватало в обычной жизни.

Надежда схватила Пашу за плечи, потрясла, шепча:

— Никогда, слышишь, никогда не предавай своего отца! Он был золотым человеком, он был ангелом, но настоящим, с человеческим лицом, Павлуша! Не то, что этот… Я чуть не умерла сейчас, сердце так и заходилось в груди, когда их увидела. Паня, обещай мне, Паня! — она стала трясти парня сильнее, так, что заходила ходуном его крашеная в черно–белые полоски чёлка.

— Что? — Пашка сглотнул.

— Пообещай мне, что ты будешь со мной, что ты будешь за меня, за отца! Твоя мать совсем бросила нашу семью, она забыла, кто приютил её, кто вскормил, сделал из неё ту, кто она есть! Она отвернулась от меня, тебя, от Бореньки нашего…

Тут подобало взглянуть на фотографию, висящую на стене. С неё улыбался сын Надежды, Боренька, ещё совсем мальчик.

— Ты так похож на папу… — всхлипнула Надежда Дмитриевна. — Обещай, что мы будем жить без неё.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно отпрянул парень.

— Я скажу ей, чтобы уходила. Я не могу жить с ней под одной крышей, она несёт сюда всю грязь, всю пошлость своей порочной связи!

Пашка нахмурился. Мать он любил. Да, последнее время она как будто витала в облаках, приходила поздно, сначала преподавала в училище сольфеджио, потом ходила по частным урокам. Она много чего пропустила в Пашкиной жизни и даже не интересовалась, как у него дела… Но она же его мать, быть с ней – это естественно!

— Нет, Паша. Естественно быть с тем, кто порядочен и верен. Ты что думаешь, этому её виолончелисту ты будешь нужен? Взрослый парень со своими убеждениями и взглядами? Да он погонит тебя, как щенка. Он захочет своих детей, Катерина уйдёт к нему, а ты останешься брошенным. Так нельзя. Надо первыми нанести удар! — бабушка сжала кулачки, потрясла ими так, что звякнули друг о друга массивные кольца.

— Бабуль… — Пашка замялся, отошёл в сторонку. — Знаешь, я не хочу. Мама… Я её люблю, она же мне самый близкий человек, после тебя, разумеется, — добавил он. — Ты всё воспринимаешь слишком близко к сердцу. Не переживай, это пройдёт…

— Что пройдёт? Что? Ты знаешь, откуда они сегодня выходили, глупыш?! Я проследила за ними, вот! — если бы у Надежды Дмитриевны был шпионский фотоаппарат со спичечную коробку, она бы обязательно сделала снимки, потом, конспиративно завесив ванную шторами, проявляла фотографии, тревожно прислушиваясь к шагам по лестнице за стеной, а потом кинула бы эти карточки на стол перед Катей и внуком в качестве доказательства своей правоты и Катиного полного разоблачения.

— Ты следила за мамой? С сумками? С пакетом молока, хлебом и яблоками? — усмехнулся Пашка, оглядывая пакет, развалившийся на полу шуршащей глыбой. — Ты играешь в Штирлица?

— Замолчи! Не смей дерзить бабушке! — хлопнула она по стене кулачком. — Они ходили в ЗАГС, Паша! Они подали заявление, они поженятся и нас выгонят на улицу! Этот виолончелист без кола, без двора, он живёт в общежитии на Литейном. Я всё узнала. Работница ЗАГСа, эта противная девица, конечно же не стала мне говорить, зачем они туда заходили, но я чувствую, что дело идёт к росписи. Паша, Дробников скоро женится на твоей матери, он подбирается к нашей квартире, к этой… этой милой обители, что грела нас столько леееет!!!

Надежда Дмитриевна взвыла, включила рыдания. Рыдать на сцене или сидя на табуретке в своей прихожей – разница колоссальная, но, как говорится, на безрыбье… Пашка купился. Надежда Дмитриевна, на миг подняв прищуренные глаза, увидела, как вытягивается его лицо. Теперь надо выдать свой главный козырь.

— Паша, я знаю, ты копишь на ноутбук… — женщина дотронулась до руки парня, погладила её. — Я могу дать тебе денег. У меня есть сбережения. Я хотела подарить их тебе на день рождения, но… Сейчас тоже можно. Сколько тебе не хватает? Мать даёт тебе карманные деньги, но этого мало. А у всех ребят в классе, я знаю, есть эти агрегаты…Ты же не хочешь быть белой вороной!

Над Пашкой в классе смеялись, подтрунивали, что мать недостаточно богата, что носит парень не самые модные джинсы, у него телефон не последней модели, да и фирма подкачала. Делать проекты, презентации и доклады Паша ходит к другу, потому что у него нет своего компьютера. И у матери нет… А Паша хотел попасть в самую крутую тусовку своего класса, к тем ребятам, которые правили всем, которые решали, кого миловать, кого сделать «козлом отпущения» и мальчиком для битья, кто будет сегодня дежурным, а кто просто получит пинка, потому что не так взглянул на «руководство» класса. Паша усвоил для себя: чтобы тебя не трогали, встань в один ряд с сильными, тогда сойдёшь за своего.

— Двадцатка. Мне не хватает двадцати тысяч, и то, если брать б/ушный, Колька Овчинников продаёт… — тихо ответил Павлик.

— А если хороший? Нормальный, новый? Как там у вас говорят, прокаченный, с наворотами всякими, а? Тогда сколько? — подхватилась Надежда Дмитриевна.

— Тогда тридцать, не меньше.

— Я дам тебе денег. Я достану, сниму со сберкнижки. Не сразу, но дам. Паша, так ты на моей стороне?

Паша задумался. Сколько стоит мать? Что хочет бабушка? Прогнать её? Честно говоря, Катерина уже настолько отдалилась от сына и так быстро, что он вроде и жил без неё. Да, она заглядывала к нему перед сном, ласково трепала по волосам как раньше, в детстве. Но всё равно как будто была где–то в другом месте, не с ним, не со своим Павликом…Сколько стоит признание в классе? Дороговато. Ноутбук не решит всех проблем. Помимо него надо бы прикупить хорошую одежду. Можно сказать бабушке, что купил новый ноутбук, взять при этом подержанный, разницу потратить на модный прикид. А мама… Ну куда она денется! Она просто ничего не понимает. Главное, чтобы не узнала про деньги.

— Ладно. В конце недели сможешь деньги дать? Я бы на выходных съездил, купил… — обернулся Павлик.

— Конечно! Конечно, милый! В конце недели…

… Катя, как пьяная, шла домой. Она никогда не разрешала Артёму провожать себя до дома, боялась, что их увидит свекровь. Женщина остановилась у раскрашенной стены соседней пятиэтажки. Там, на фоне заката, стояли, взявшись за руки, парень и девушка, смотрели на утопающее в лаве солнце. Их лиц не было видно, но сегодня Катя знала, как они выглядят. Они счастливы, безумно, до дрожи, до бабочек в животе. Счастливы также, как и она. Катя влюбилась. Как девчонка, втюрилась в виолончелиста, с которым познакомилась на конкурсе. Она приехала туда с одним из своих учеников. Статусный конкурс, в стенах консерватории, надо было выглядеть соответствующе. Катя тщательно накрасилась тогда, умело скрыла морщинки, мешочки под глазами, подобрала тени под свои тёмно–зелёные глаза. И костюм. Строгий брючный костюм, черный с фиолетово–синеватым, как южная ночь, отливом, совсем чуть–чуть, намёком, но очень он ей шёл, подчёркивая точёную фигурку. Были ещё туфли на высоком каблуке. Катя не любила их, но очень уж хотелось выглядеть «на все сто», хотя это всего лишь конкурс детей–музыкантов…

Надежда Дмитриевна тогда скептически оглядела стоящую в прихожей невестку, пожелала не сломать ноги на таких–то каблучищах, посетовала, что опять деньги на такси Катя тратит, могла бы на метро доехать…

Но в тот день ничего не могло испортить Катерине настроение. Она как будто чувствовала, что с завтрашнего дня всё будет по–другому и заранее радовалась этому.

Артём Дробников, пятясь назад, случайно налетел на Катю, толкнул её, она пролила кофе на пол. Стало неловко, ворчала уборщица, вытирая тёмное пятно, растекающееся по ковровой дорожке, а Артём застыл, смотря в Катины глаза. Так бывает только в кино, ну или в книгах… А у Артёма произошло в жизни – он утонул в её глазах, в двух омутах грусти, обрамлённых густыми ресницами. Романтично… «Не такие уж и омуты!» — потом смущенно смеялась Катя.

«Но грустные, очень–очень…» — обнимал её Артём, набрасывая на женские плечи свой пиджак…

Дробников приехал в Москву из Верхнедольска, там он играл в небольшом авангардном оркестре, неплохо зарабатывал, работа ему нравилась – нечто среднее между классикой и современными мотивами. Была публика, почитатели, оркестр приглашали на разные мероприятия, они даже ездили на гастроли… Но оркестр распустили в связи с какими–то финансовыми трудностями. Теперь надо было как–то устраиваться.

Катя, разглядев как следует лицо Артёма, вспомнила, что видела его на афише, когда отдыхала с мужем в Сочи. Забавно, они тогда собирались пойти, но муж заболел, пришлось остаться в санатории…

Дробников договорился с руководством консерватории, там его знали по конкурсам и выступлениям. Теперь он будет преподавать тут, а жить пока в общежитии.

— Но это ничего, Катя, это временно. Я продаю свою квартиру в родном городе, тут возьму что–нибудь не очень дорогое, но приличное, — намекая на будущие отношения, говорил Артём.

И Катя кивала. Между ними, ею и Тёмой, была взрослая, разумная, но нежная любовь. Он никогда не переходил той грани, после которой мужчина узнаёт женщину всю целиком, без тайн, кроющихся под одеждой. Он бы мог, конечно, снять гостиницу, пригласить Катю туда, но оба считали это пошлым, каким–то низким. Им было просто хорошо вместе. Физика тянула друг к другу, но разум одёргивал, заставляя держать себя в руках. У Кати было прошлое. Она сразу рассказала, что растит сына, тот уже взрослый, что живёт со свекровью, что похоронила мужа.

Артём рассказал, что у него тоже был и отношения, долгие, тягучие, какие–то вязко–нудные. Но до свадьбы так и не дошло…

— Почему? — шепотом спросила Катя, положив голову Артёму на плечо и наблюдая, как медленно течёт в реке тяжёлая, масляно– радужная от гоночных лодок вода.

— Она нашла другого. Того, кто не звал замуж. Ей так было удобнее…

Катя решила, что познакомит Артёма с Пашей, обязательно познакомит, только чуть позже. Надо сделать это как–то осторожно. Тем более что Надежда Дмитриевна будет против. Она вспоминала сына, Катиного мужа, каждый день, разговаривала с ним. Принять другого мужчину в доме она бы не смогла…

Свекровь увидела их случайно. Артём попросил Катю зайти с ним в магазин. Ему надо было купить еды. Катя согласилась. Они уже почти дошли до Катиного дома, свернули в переулок, зашли в продуктовый. Надежда Дмитриевна заметила знакомую фигурку невестки, хотела окликнуть, чтобы та помогла дотащить сумки, но только открыла рот, заметив нарисовавшегося рядом с Катей красавца в серой куртке и джинсах. А ведь действительно, красив был! Женщина с досадой пришла к выводу, что Борька её не так хорошо выглядел, следил за собой через раз… А Катька–то! Катька! Расцвела вся, льнёт к нему, разрешает обнимать!

У Надежды Дмитриевны даже дыхание перехватило.

Катя что–то советовала своему ухажёру, он брал упаковки мяса из холодильника, потом парочка двинулась в сторону овощей…

Такие встречи происходили частенько последние несколько месяцев. Кате однажды даже показалось, что она увидела в очереди на кассу свекровь, хотела подойти, познакомить её с Артёмом, но Надежда Дмитриевна куда–то пропала.

— Показалось… Давай, я к вам приду, как полагается, представлюсь, познакомлюсь с сыном, а? — успокоил Катерину Артём. Она кивнула…

Слежка до дверей ЗАГСа произошла сегодня, и теперь в груди у Надежды Дмитриевны всё клокотало. Больше терпеть то, что у Кати новая жизнь, что она не тоскует по мужу Борису, а глупо улыбается, сидя вечером с чашкой чая, она не могла.

Дождавшись, когда Катерина придёт домой, Надежда Дмитриевна вышла в прихожую, выразительно посмотрела на наручные часики.

— Где же ты была?! Не поздновато ли для частных уроков?! — строго спросила она.

— Этот ученик живёт далеко, — пожала плечами Катя. Она не врала, сегодня ездила в Бескудниково, долго ждала автобуса, но зато мальчонка попался ей талантливый, шустрый, клавиши фортепьяно чувствовал, хотя был еще маленький, всего восемь лет. Катя была очень довольна. Такое чувство испытываешь, когда встречаешь такого же, как ты сам, и понимаешь, что вы как два близнеца.

— Зайди на кухню. Надо поговорить, — Надежда Дмитриевна повернулась и зашагала по коридору.

— Ладно. Переоденусь только. Пашка что? Ужинали? — Рассматривая себя в зеркало, улыбнулась Катя.

— Паша у себя, готовится к контрольной. Не отвлекай его. Я жду тебя! — напомнила свекровь.

Катя не спеша переоделась в домашнее платье, умылась, аккуратно промокнула лицо полотенцем, как будто боясь стереть ощущение поцелуев со своей кожи. Девчонка! Как есть, девчонка! Ну и пусть, зато внутри так легко, поёт всё! Хорошо!..

Придя на кухню, Катя поняла, что голодна, как волк. Не помешает тарелка супа и большой ломоть хлеба. Горчицы бы, да еще сала, но чего нет, того нет…

Надежда Дмитриевна пыхтела рядом. Она почему–то стала вдруг раздражать Катерину.

— Катя, знаешь, — свекровь вздохнула тоскливо, безнадёжно. Она любила вставлять в свои пафосные речи многозначительные паузы.

— Что? Ну говорите, что случилось? Я устала сегодня что–то, сил совсем нет! —глухо переспросила Катерина, помешивая в ковшике суп. — Павлик что–то натворил?

— Нет, не Павлик, — голос свекрови стал ледяным и ровным. — Ты, Катерина, натворила. Я видела вас сегодня у ЗАГСа. Объясни.

Ложка в руке Кати задрожала, ударившись о край тарелки. Всё внутри оборвалось. Она медленно поставила ложку на стол.

— Вы… следили за мной?

— Я защищаю свою семью, — Надежда Дмитриевна подняла подбородок. — Ты собираешься выйти замуж за этого… музыканта. И бросить нас. Я так понимаю, квартиру нашу вы тоже в планы свои включили?

— Какая квартира?! — Катя вскинула глаза. — Артём даже не знает, как она выглядит! Я… я хотела всё сделать правильно. Познакомить его с Пашей, поговорить с вами…

— Врёшь! — свекровь резко встала, и стул скрипнул по полу. — Ты уже подала заявление! Я всё знаю! И Паша тоже знает. Он на моей стороне.

Последняя фраза попала точно в сердце. Катя побледнела.

— Что вы сказали Павлу? Вы настраиваете моего сына против меня?

— Он сам всё видит. Видит, как его мать забыла отца и теперь тащит в дом первого встречного. Паша взрослый. Он не хочет, чтобы здесь жил чужой мужик.

Катя встала и вышла из кухни, не слыша ядовитых всхлипываний свекрови. Она постучала в дверь к сыну.

— Паш, можно?

Войдя, она увидела его за столом. Перед ним лежал учебник по физике. Он не смотрел ей в глаза.

— Бабушка говорит, ты против того, чтобы… чтобы у меня появился близкий человек.

Павлик мотнул головой, уткнувшись взглядом в графики на странице.

— Ну, типа… Мне и так норм. Зачем что-то менять? Он тебе вообще кто? Вы поженитесь, и мы будем с ним тут жить? Втроём в одной комнате? Или бабушку куда? В дом престарелых?

В его голосе звучали явно вставленные кем-то чужие слова. Катя села на край кровати.

— Я не собираюсь никого выгонять, сынок. Я люблю Артёма. Хочу быть с ним. Но я всегда буду твоей матерью. Для меня ты самый важный человек. Это не изменится.

— Бабушка говорит, он охотится за нашей квартирой. Что он бедный, а у нас тут центр, — пробурчал Паша, наконец подняв на неё взгляд. В его глазах была не детская жесткость. И что-то ещё — стыд? — Да и вообще, мам… Мне скоро ноут нужен. Для учебы. Ты же не купишь. А у бабушки есть деньги. Она сказала что купит.

Вот оно. Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не просто обида старухи, а продуманная диверсия. Она молча встала и вышла.

На следующий день Катя отпросилась с работы пораньше и поехала в общежитие на Литейный. Артём, удивлённый её визитом, впустил её в свою каморку, заваленную нотами и книгами.

— Тёма, мне нужно задать тебе один вопрос, — сказала она, не садясь. — Ты когда-нибудь интересовался, в каком районе я живу и сколько стоит наша квартира?

Он смотрел на неё, будто она спятила.

— Катя, что ты? Мы с тобой даже толком не были у тебя дома. Какая квартира? Я вчера только договор подписал на съёмную двушку на окраине. Думал, съездим, посмотришь. Хотел сделать сюрприз.

Она выдохнула. Потом всё рассказала. Про слежку, про деньги на ноутбук.

— Надо поговорить с Пашей. Мужской разговор, — серьёзно сказал Артём. — Прямо сейчас.

Они застали Павлика одного. Надежда Дмитриевна ушла в сберкассу. Артём представился просто: «Друг твоей мамы». Они разговорились о музыке, о гитаре, стоявшей в углу. Артём взял её, настроил на слух и сыграл известный блюз. Паша слушал, раскрыв рот.

— Слушай, Павел, — отложил гитару Артём. — Я не собираюсь отнимать у тебя маму или квартиру. И ноутбук… Если очень надо, можешь приходить ко мне, поработать. У меня мощный.

Павлик покраснел и потупился.

— Бабушка… она просто боится остаться одна. И скучает по папе.

— Я понимаю, — кивнул Артём. — Но твоя мама имеет право на счастье. И ты — тоже. Не продавай его за технику.

В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Надежда Дмитриевна, вернувшаяся раньше, застыла на пороге комнаты внука. Лицо её исказилось.

— Ах вот как! Уже здесь! В мой дом пришёл! — закричала она. — Вон! Сию же минуту вон!

— Мама Надя, успокойтесь, — тихо сказала Катя.

— Молчать! Ты ему квартиру уже показала? Комнаты подсчитали? Паша, ты чего сидишь? Гони его!

Но Павлик не двинулся с места. Он смотрел то на бабушку, истерично сжимающую ручку сумочки, то на мать и на того, кто сидел рядом с ней, спокойно положив руку ей на плечо.

— Бабуль, всё, хватит, — негромко, но чётко сказал он. — Хватит спектаклей. Я не буду гнать никого. Мама… она имеет право.

Надежда Дмитриевна ахнула, как от удара. Она отступила на шаг, её глаза побежали по лицам, ища хоть каплю поддержки, но не нашли. Вся её театральная мощь, вся энергия, которую она тратила годы на поддержание мифа о «золотом Бореньке» и «коварной невестке», вдруг испарилась. Она просто беспомощно опустилась на стул в коридоре.

— Предатели… Все предатели…

Катя подошла к ней, присела рядом.

— Мы никого не предаём. Боря был хорошим человеком. Я всегда буду его помнить. Но я живая. И я хочу быть счастлива. Вы можете оставаться здесь, в своей комнате. Мы с Артёмом будем жить отдельно. Паша — наш общий сын. Он будет здесь и там. Если захочет.

Надежда Дмитриевна смотрела в стену, по щеке катилась одинокая слеза — уже не для публики, а настоящая, горькая и тихая.

Через месяц Катя и Артём расписались. Скромно, в том самом ЗАГСе. Из родных был только Павлик, неловко торчавший в новом пиджаке и державший колечко для матери. После они поехали в ту самую двушку на окраине, где на полу ещё стояли коробки с книгами и нотами, и ели пиццу, заказанную Пашей. Было тесно, шумно и смешно.

А Надежда Дмитриевна в тот день в одиночестве сидела перед портретом сына. Потом взяла тряпку и принялась вытирать пыль с рамки.

— Ну что ж, Боренька, — прошептала она. — Осталась я одна принцесса на горошине. Всё, аншлага не будет. Занавес.

И странное дело — в голосе её звучала не только грусть, но и лёгкое, едва уловимое облегчение. Спектакль, длиною в годы, наконец завершился. Можно было отдохнуть.