Ed

Ed
19 августа в 17:20

Действительно ли запад исповедует христианство?
По общепринятому мнению, и в соответствии с историческими книгами, Европа приняла христианство в два этапа: сначала Римская империя при Константине приняла новую веру, а затем в VIII веке произошло обращение в христианство язычников Северной Европы при Бонифации, которого называют «апостолом германцев». А в действительности? Стала ли Европа воистину христианской?
Хотя на этот вопрос обычно отвечают утвердительно, серьезные исследования показывают, что обращение Европы в христианство носило сугубо поверхностный характер; уж в крайнем случае можно говорить о подлинной христианизации в довольно строгих временных рамках – в период между XII и XVI веками, а во все времена до и после этого периода религия в целом выполняла только функцию идеологии, которая требовала подчинения церкви, но не была связана с личностными трансформациями и не доходила до сердец. Правда, были и исключения из этого общего правила – это многочисленные истинно христианские движения.
Итак, подлинная христианизация Европы началась в XII–XVI веках. Церковь попыталась провести свои заповеди и утвердить их во всех областях: в вопросах собственности, цен, в поддержке бедных и обездоленных и т. д. Многие проповедники, особенно еретики и сектанты, требовали возврата к христианским заповедям, включая осуждение собственности. В этом гуманистическом, антиавторитарном движении большую роль сыграл мистицизм, который достиг апогея в эпоху Майстера Экхарта; не случайно среди сторонников и проповедников мистических учений было много женщин. Некоторые христианские мыслители выдвигали идею мировой религии, по сути дела, простого, недогматического христианства. Была поставлена под сомнение даже библейская идея бога. Великие гуманисты эпохи Возрождения (теологи и атеисты) в своих философских и утопических трудах в целом продолжают линию XIII века: и в самом деле, нет строгого водораздела между поздним Средневековьем («средневековым Ренессансом») и собственно Возрождением. Для характеристики духовной атмосферы высокого и позднего Возрождения я процитирую Фредерика Б. Артца, который дает весьма убедительную картину.
«В области общественной жизни великие мыслители Средневековья считали, что перед Богом все люди равны и даже самый маленький человечек составляет бесконечную ценность.
В области экономики они учили, что труд – источник человеческого достоинства, а не путь к деградации, что ни один человек не может быть использован в целях, которые идут вразрез с его личным благом, и что поощрение должно назначаться по принципу справедливости. В области политики они считали, что государство должно выполнять этическую функцию, что законы и их применение должны соответствовать духу христианской справедливости и что отношения между правящими и подчиненными должны быть основаны на принципах взаимных обязательств. Государство, собственность и семья по Божьей воле отданы в руки тех, кто ими правит, и те, кому это доверено, должны выполнять свое дело в соответствии с волей Божьей» .
К средневековым идеям можно отнести, наконец, убежденность в том, что все нации и народности составляют огромную общность людей. Как сказал Гёте: «Выше нации стоит человечество». А в 1915 году накануне казни Эдит Кэвелл написала на полях книги «О подражании Христу»: «Патриотизм – это еще не все…».
Если бы история Европы развивалась в духе XIII века, а наука медленно шла вперед без скачков и потрясений (также в духе XIII века), то сегодня, возможно, наше положение было бы лучше, чем оно есть на самом деле. Однако все случилось иначе: на место разума пришел манипулятивный интеллект, а индивидуализм перерос в эгоизм. Краткий период христианизации закончился, и Европа вернулась к своему первоначальному язычеству.
Как бы ни различались концепции веры, один признак характеризует все ветви христианства – это вера в Иисуса как Христа Спасителя, который отдал жизнь свою ради любви к ближним. Он был героем любви, героем без власти, который не хотел править, который был против насилия, который ничем не хотел владеть. Это был герой экзистенциальный (в нашем смысле этого слова), он умел отдавать людям все, что имел, он умел быть, жить, дарить, делиться. Эти черты характера в высшей степени импонировали беднякам Рима и даже некоторым богачам, которые боялись задохнуться от роскоши и эгоизма.
Иисус взывал к сердцам людей, даже если с точки зрения разума его слова звучали, по меньшей мере, наивно. И вот вера в этого героя любви собрала воедино сотни тысяч сторонников, многие из них в корне изменили свою жизнь, а некоторые обрекли себя на муки.
Христианский герой был великомучеником, ибо в иудейской традиции было принято видеть наивысшую заслугу в том, чтобы принести свою жизнь в жертву богу или другим людям. Мученик – это прямая противоположность языческим героям, как это явствует из греческого и германского эпоса. Языческий герой видел перед собой совершенно иные цели: завоевывать, побеждать, разрушать и грабить. Его жизнь была наполнена такими ценностями, как честь и слава, сила и власть и превосходство в умении убивать (Святой Августин сравнивал римскую историю с бесчинствами шайки разбойников). Для языческого героя ценность мужчины – в физической силе и способности властвовать, и поэтому он с легким сердцем умирал в минуту победы на поле брани. (Гомеровская «Илиада» – это величайшая поэтическая летопись славных захватчиков.) Если великомученик характеризуется категориями «быть» – давать – делиться, то характер языческого героя соответствует категориям владеть, покорять, угнетать. (Интересно отметить, что появление на арене языческого героя связано с победой патриархата над матриархатом. Господство мужчины над женщиной – это первый акт завоевания, первое применение силы в эксплуататорских целях, и во всех патриархальных обществах эти принципы были положены в основу мужского характера.)
Какая же из двух диаметрально противоположных моделей наложила отпечаток на наше собственное развитие в Европе?
Если мы заглянем в глубь себя, рассмотрим поведение большинства наших сограждан, а также политических деятелей, то вряд ли кто нибудь сможет отрицать, что образцом для нас продолжает оставаться языческий герой.
История Европы и Северной Америки, несмотря на принятие христианства, стала историей захватнических войн, борьбы за деньги, власть и славу; наши ценностные ориентации не ушли за пределы стремления быть сильнее других, побеждать, покорять и подчинять. Эти ценности полностью совпадают с языческим идеалом «мужественности»: только тот считается мужчиной, кто умеет сражаться и побеждать. А тот, кто неспособен к насилию, тот лишен «мужества», слаб и не является настоящим мужчиной.
Нет нужды доказывать, что вся история западной цивилизации – это история войн, насилия и подчинения. Трудно назвать период или народ, на котором не было бы их следа: иногда применение силы доходило до полного уничтожения народа (индейцы Америки), и даже крестовые походы, несмотря на свои религиозные знамена, не представляют исключения.
Стоит задуматься о мотивах такого поведения. Только ли внешними (политическими и экономическими) мотивами руководствовались работорговцы, правители Индии, убийцы индейцев и англичане, заставлявшие китайцев завозить в их страну опиум? И были ли они христианами? А те, кто несет ответственность за две мировые войны, и кто продолжает гонку вооружений и подготовку к новой войне, – разве они христиане? Разве каждый из них христианин по внутренним убеждениям, по велению сердца? Может быть, только лидеры были воинственными язычниками, а широкие массы населения оставались верны христианству? Если бы это было так, нам бы было легче на душе. К сожалению, это не так. Конечно, верно, что лидеры бывают более агрессивны, чем их свита, потому что они знают, за что сражаются; но они никогда не смогли бы реализовать свои планы, если бы желание захватывать и побеждать не укоренилось в обществе, не стало типичным для социального характера настолько, что и по сей день доминирует в структуре личности.
Достаточно вспомнить массовый энтузиазм, с которым люди принимали участие в различных войнах последнего столетия. А чего стоит сегодняшняя готовность миллионов идти на смертельный риск ради денег, или во имя славы, или во имя тщеславной иллюзии быть «сильнейшей державой мира»?! Или еще один пример. Вспомним яростный национализм, с которым многие люди следят за Олимпийскими играми. А ведь игры должны служить делу мира. Популярность Олимпийских игр уже сама по себе очень напоминает дух языческих соревнований. Кажется, что зажжен огонь в честь языческого героя: самого настойчивого, самого выносливого бойца и победителя; а грязную кухню дельцов и журналистов публика старается не замечать. Понятно, что сегодня речь может идти всего лишь об имитации тех Олимпийских игр, которые проводились в Древней Греции. В христианской культуре место Олимпиады могла бы занять мистерия, театрализованные страсти Христовы, но единственное известное представление такого рода – это туристский аттракцион в Обераммергау .
Если все это так, то почему бы Европе и Америке открыто не заявить о том, что время христианства прошло? Это обусловлено несколькими факторами: во первых, чтобы держать народ в узде и сохранять общественный порядок, общество нуждается в идеологии; во вторых, есть еще более веская причина для того, чтобы верить в Иисуса как великого гуманиста, как жертвующего собой сына божьего. Такая вера позволяет людям пребывать в иллюзии, что Иисус любит всех и за всех. Таким образом, Иисус превращается в идола, вера, а него – в эрзац собственного акта любви. Проще говоря, подсознательно вступает в действие формула: «Иисус Христос любит за меня, вместо меня; а я могу следовать образцам греческих героев; я все равно буду спасен, ибо отчужденная «вера в Христа» заменяет мне необходимость подражать Христу».
Ни для кого не секрет, что христианская религия была и есть довольно дешевенькое прикрытие для индивидуального обогащения. Но я все таки верю, что человек наделен такой глубокой потребностью любить, что мы неизбежно должны испытывать чувство вины, если относимся друг к другу по принципу «Человек человеку волк». Поэтому даже иллюзорная вера в любовь помогает нам в какой то степени заглушить в себе боль от бессознательного чувства виновности в том, что мы проживаем жизнь без любви.
Э.Фромм