Истории на ночь...продолжение

Галине понравилась запись

Истории На Ночь...продолжение
31 августа в 18:35

Не любовь.

Свадьба кислая какая-то была, невесёлая.

Невеста сидела с заплаканными глазами, жених — с плотно сжатыми губами и старался до невесты не прикасаться.

Дружки с обеих сторон старались, веселились как могли, да и гости тоже, но всё невесело выходило.

— А что, сват, давай выпьем за здоровье молодых, — тянулся худенький мужичишка к сидевшему грозно красномордому мужику, которому, видно, тоже было невесело.

— Ну давай, выпьем, сват, — заскрежетал зубами красномордый мужик.

— Горько! — кричат пьяненькие гости. Жених сидит, не пошевелится. Невеста вроде повернулась, что-то сказала, да жених шарахнулся в сторону, будто от заразы.

— Ты что, аль не видишь, невеста, жена законная, к тебе обращается? — зашипел мужик. — А ну, горько! Целуй, ну!

Парень встал, усмехнулся:

— Ну… жена, вставай, лобызать буду.

Девушка встала, покраснела. Парень наклонился, взял рукой её за лицо и крепко поцеловал в губы. Потом свои губы вытер рукавом и повернулся к гостям:

— Перед всеми клянусь: это первый и последний раз, как я целовал её. Первый, слышите? Не было у нас ничего и быть не могло! Не люблю я Наталью и не любил никогда. То, что вы все сделали, что устроили, — это на вашей совести будет. И я виноват, да. В ноги надо было падать моей Татьяне, Христом Богом молить, чтобы выслушала меня. Я же орал, правоту доказывал перед всеми, да пил-гулял... Нет бы к Татьяне в ноги пасть. Опоздал я! Замуж Татьяна вышла, вы все знаете, за хорошего парня. Я Аркашу знаю, он Таню не обидит. Ну а мне ничего не оставалось, как на Наталье жениться.

Да только чтобы доказать свою правду, я вам всем скажу: не знаю, что уж наплела там вам дочка ваша, Макар Давыдович, да только не было у нас с Натальей вашей ничего! Не было и быть не могло! При всём честном народе говорю: я к Наташке пальцем не прикасался и не прикоснусь, хоть силой меня заставляйте — не прикоснусь, слышите!

Если сейчас с дитём она — знайте, не моё. Если честная, то честной и останется. Я не притронусь к ней: если уляжется в постель — выгоню. Если, будучи со мной венчанной, забеременеет — то не моё дитя. Я всё это и отцу её, и своему озвучивал, и Наталья знает. Прости, Наташа, но не я это придумал. Сегодня к друзьям пойду ночевать, а далее придумаю, как быть, но постель с тобой не разделю.

Все молчали.

— Стерпится — слюбится, ничего, пока молодой — ерепенится, — раздались голоса.

— Даже если и так: обманула девка, так от любви большой.

— А Ероха-то, Ероха… Рад, что свата себе такого отхватил! Сидит, улыбается. И плевать ему, что парню жизнь попортил.

— Может, попортил, а может, и наладил, как знать. Дело молодое, Наташка девка красивая.

— Красивая... Ну а смелая какая, бабы! Это же она, получается, себя оболгала, чтобы только за Василия замуж пойти!

— Ну так получается! Ой, бедовая девка, ой, бедовая.

— А Татьяна-то чья? Николая, что ли, Степанова?

— Ага, его дочка. Свадьбу-то быстро сыграли. Никита тот, мельника сын, он же хроменький, хороший мальчишка, с Татьяны глаз не сводил. Мы на мельницу ездили, и она там с тятькой была, так он ужом вьётся около неё.

— Слушайте, а ведь Татьяна такая бледная, худая как палка. Наташа-то гораздо интереснее.

— Интереснее, да... Ну, сердцу, бабоньки, не прикажешь. Ишь, как он, Вася-то, на Наташу вызверился! А она тоже — неужели так любит, что такую напраслину на себя возвела?

— Ой, бабы, Марья говорила, так девка-то что учудила… Она ведь ворота дёгтем себе обмазала!

— Да вы что-о-о, сама?

— Ну, не сама, наняла какого-то пьянчужку, а Вася потом уже дознался. Ой, что было — целый спектакль, бабы! Макар, сказывают, пошёл во двор утром, рано ещё было, слышит — воняет. Он прямиком к воротам. А там измазано! Ой, было дел! Он Наташку за космы, та молчит, не орёт, ничего. Пытал-пытал, ну она и сказала: мол, с Васей всё было, кто-то из парней узнал… Как он бежал, Макар-то! Говорят, в одном исподнем прибежал к Никоновым! А Ероха сразу: мол, коли виноват наш кобель, то мы женим сразу, не откажемся.

— Ну ещё бы! Кто откажется с самим породниться?

— Ох, кутерьма была целая! Васька орёт, отец для виду за ним с нагайкой гоняется, Макар Давыдович пристрелить хочет. Васька ведь перед Наташей на коленях стоял, просил Христом-Богом правду сказать. Упёрлась — была любовь, и всё. Вот так, бабоньки.

— Ой, да неужели правда?

— Ну, правда — не правда, не знаю. За что купила, за то и продаю.

— А я вот что думаю, бабоньки: может, вскружил девке голову, да в кусты?

— А может... Всякое, бабы, может быть. Неужели та Наташка дурная совсем, чтобы такую напраслину возводить на себя?

— И то правда, бабы. Васька-то он тоже, знаете… шебутной.

Грустная была свадьба, невесёлая.

Новобрачный, как и сказал, ушёл к друзьям.

Наташа одна сидела в горнице, стиснув зубы. Слёз не было, давно выплакала, когда на такое решилась… но отступать было некуда.

Вася был прав: ничего не было у них, да только сердце у девушки по парню сохло с самого детства, ни на кого не глядела.

Как-то прибежала на покос, а он стоит — Вася, загорелый, чуб смоляной, а глаза синие, как небо. Пропала девчонка! Сердце, как у зайчишки, в горле забилось.

Он ещё возьми да пошути: мол, вырастешь, Наташка, я женюсь на тебе, вон какие ты пироги печёшь!

Росла, взрослела Наташа с этой мыслью, что Вася её будет. Красотой наливалось юное тело, Вася с интересом начал на Наташу поглядывать. И тут откуда ни возьмись эта тихоня — Танька. Голосок едва-едва пробивается, глазки в землю, вся бледная, словно снег на полях зимой, руки тонкие, что палки. Приворожила она его, что ли? Бабка-то у неё, говорят, баловалась этим делом.

Молчит Наташа, стиснув зубы, сидит на пустой кровати супружеской.

Что-то брякнуло, дверь скрипнула.

— Вася?

— Доченька?

— Мама...

— Ты же родимая моя, ты же ягодка моя, ну что ты сделала, а?

— Мама... Я люблю его.

— Да он-то, он-то видишь как...

— Ничего. Придёт время, мама, и поймёт он, кого любит, а кого нет.

— Ох ты же моя родная...

Прижала дочку к груди своей и заплакала.

Шло время. Василий своё слово держал, а Наталья и не лезла особо — жили как соседи. Жили молодые спокойно, ни ругани тебе, ни криков. Все ждали живота Наташиного — конечно, его не было, да и откуда ему было взяться.

Так прошёл год, за ним подтянулся второй. Казалось бы, Василий смирился со своей судьбой: они разговаривали с Наташей спокойно, ровно, не повышая голоса.

— Недавно слышу — смеются даже, — говорит мать Наташина своей куме. — Я подкралась под окно, слышу — тихонько так болтают. Он что-то рассказывает да валенки подшивает, она прядёт сидит, тихо-мирно. Видать, что-то смешное сказал, смотрю — засмеялась Наташка-то, он тоже вроде. Эх, вот такую жизнь себе Наташка устроила.

Василий же жил себе и жил, как и Наташа.

— Вася, надо, наверное, на ярмарку поехать?

— Зачем?

— Ну смотри: бычков закололи же.

— Ну.

— А куда нам столько мяса? Ещё и свинку будем убирать… Что нам вдвоём-то?

— Так… ну давай поедем. А кто продавать будет? С меня продавец, знаешь, никакой.

— Я буду, а ты на подхвате. Дашутку возьмём.

— Ну, как скажешь, давай.

Собрались и поехали. Дашутка, младшая Наташина сестрёнка, один в один Наташа, — думает Василий, любуясь гибкой девчонкой. Потом переводит взгляд на жену и отворачивается.

Мясо продали на удивление быстро, Василий даже не ожидал: отбоя не было от покупателей. Шутки, прибаутки... Василию приходилось вставать рядом с женой и её сестрой, хмуро оглядывая ухажёров, которые глаз не сводили с девушек.

— Что, домой надо собираться? — спрашивает Василий.

— Вася, — Дашутка смотрит на зятя, — а можно останемся?

— Как это? Зачем? Всё продали же.

— Ну, понимаешь, мы раньше с Наташей и с тятькой всегда ездили: продадим всё, а сами остаёмся, домой не едем. Скажи, Наташа?

Наталья кивает, опускает глаза.

— Мы идём гулять по ярмарке. Папанька в кабачок завернёт, а мы с Наташей на качелях-каруселях накатаемся! Папанька нам всего накупит, даже на кулачные бои с нами ходил, только чтобы маманька не знала. Нет у него сыновей, Бог не дал, так вот мы с Наташей… Нам ничего не надо покупать! — поспешно сказала девушка. Наталья тоже усиленно закивала головой. — У меня есть деньги, что надо — мы сами купим. Пожалуйста, Васенька!

— Да конечно, вы что... Только я даже не знаю, да и на ярмарке я впервые, девчата. — Василий виновато посмотрел на Дашутку и жену.

— Да мы всё расскажем, правда, Наташа?

Наташа кивнула.

И началось веселье.

Сначала ребята поехали устроиться на ночлег. Их встретили как родных.

— Наташа, детка, ты замуж, говорят, вышла?

— Да, тётя Поля. Вот муж мой. — Наташа боязливо глянула на Василия. Тот снял шапку, поздоровался.

— Хорошую смену себе тятька ваш вырастил! Ну, располагайтесь, ребятки. Дашутка, со мной будешь в комнате?

— Ага.

Наташа хотела было возразить, но поймала взгляд Дашутки, глянула на Васю — тот равнодушно распрягал лошадь.

А потом пошли веселиться. Пришли к пятачку, где медведь с баранками на шее чай с цыганом пил, а потом в карты резался — такая потеха!

— Я сейчас, — сказал Василий девушкам и отошёл куда-то.

Петушков он увидел, больших таких, леденцовых. Подошёл купить, как вдруг услышал знакомый голос. Оглянулся — а это Татьяна с Никитой.

— Нет, Никитушка, — ласково пела Татьяна, — не надо мне эту шубку. На что она мне? Уже и зима скоро закончится.

— И то правда, — соглашается Никита. — На что тебе беличья? Мы тебе, тятька сказал, на следующий год лисью справим…

Василий увидел, как загорелись огнём бледные, впалые щёки Татьяны.

— Пойду, тятька просил дёгтя.

— Иди, иди, милый, — ласково говорит Татьяна тихим голоском.

Василий стоит в нерешительности: он понимает, что его увидели.

— Здравствуйте, Василий Ерофеевич, — первой здоровается Татьяна.

— Здравствуйте, Татьяна Савельевна.

— С леденцами, смотрю? — тихо говорит женщина.

— Да. Угостить вас?

— Ой, нет-нет, спасибо, аппетита нет.

— А что так? Захворали?

— Да что-то нехорошо себя чувствую, устала.

— А-а-а. Ну, как живёшь, Таня?

— Не жалуюсь.

— Ну и хорошо. С детьми, гляжу, не торопитесь?

— Да и у вас, смотрю, не наблюдается пополнения, — глаза молодой женщины вмиг стали злыми и колючими, голос тоже поменялся.

«Ишь ты, как из неё колючесть полезла, — подумал Василий, — а ведь всё как агнец божий была».

— Ну ладно, идти мне надо. Рад был свидеться.

— Да уж, бегите, — язвительно сказала Татьяна, — а то красавиц ваших украдут.

Василий промолчал и быстрым шагом, расталкивая толпу плечами, пошёл туда, где оставил своих девушек.

Он на миг замешкался, услышав разговор:

— Да то Наташка, нашего местного жена. Ну, как жена... Такую девку загубил! Как собака на сене: сам не гам и другому не дам.

— Красивая какая.

— А то! Хоть картины пиши. А он, Васька, кобенится. Видал бы ты, из-за кого: там палка с глазами! Она выбирала, слышишь? Посмотреть не на что, а двоими крутила. А тут Наташка отчебучила... Ну, она уже на полном законном праве, Татьяна-то, к Никишке, мельникову сыну, и переметнулась. Чёрт её знает, чем она привлекает мужиков, скажу я тебе — на любителя. Мать моя с мельничихой дружит, так говорит, всё болеет та Татьяна, а он вокруг неё ходит, Никишка-то.

— Ну а с этой что не так?

— Да всё так, Васька просто...

Дослушивать Василий не стал, подошёл вплотную:

— Здорово, мужики.

— Ой, Вась, здорово! Что это на сладенькое потянуло?

— Да ну, девчонкам вон своим: весь день мясом торговали.

— Да-а-а, таким кралям не петушки на палочке дарить надо, а что подороже… — Это говорит тот самый парень, что про девушек всё выспрашивал.

— Сам разберусь, — сказал Василий и строго глянул на парня.

— Да я что, я так... А что? Пойдём, братцы, там сейчас на кулаках драться будут! Пойдём, может, кто и из наших захочет, коль не трус. — Парень глянул в глаза Василию. Тот взгляда не отвёл, сунул петушки в карман.

— А пойдём глянем. Сам-то не жидковат?

— Ну… жидковат не жидковат, не тебе судить. А таких ронял, что тебе и во сне не привидится. Так что, пойдём? — недобро усмехнулся Василий.

— Пойдём.

— Э-э-э, мужики, вы чего, да бросьте! Давайте лучше выпьем!

Но уже никто никого не слушал. Шёл Василий, разрезая толпу, а следом — тот задиристый, насупившийся парень.

— Вроде Вася говорил, где-то здесь, — говорит Наташа.

— Да и я слышала. О, Семён! А ты Васю не видел?

— Я-то... да это...

— Семён! — строго спрашивает Наталья.

— Да, девушки... Ну он же меня прибьёт!

— Говори! — сказала Даша, наступая на бедного парня вместе с Натальей. — А ну!

— Померяться силой он пошёл, на кулаках! Из-за вас, между прочим.

— Чего? Как это — из-за нас?

— Ну, там...

Но девушки уже не слушали его, а рванули туда, где слышались крики пьяных мужиков. Сердце Натальи колотилось где-то в горле, когда она продиралась сквозь плотную стену зевак. Дашутка семенила следом, цепляясь за сестрин подол.

— Пустите! — крикнула Наталья, врезаясь локтями в чьи-то спины. — Это мой муж!

Мужики расступились нехотя, с пьяным любопытством, и она увидела: Василий стоял в центре круга в одной рубахе, разорванной у ворота, с рассечённой бровью. Кровь заливала половину лица, смешиваясь с потом. Напротив него тот самый задиристый парень вытирал разбитый нос рукавом и тяжело дышал.

— Всё, — хрипло выдохнул Василий, поднимая руки. — Хватит. Не бабье дело.

Но парень не унимался, замахнулся снова, и тут Василий ловко перехватил его кулак, крутанул, и противник кубарем покатился в пыль, вздыбив облако сухой грязи.

— Баста! — гаркнул Василий, и в его голосе была такая стальная нотка, что толпа стихла.

Наталья стояла, не в силах вымолвить ни слова. Кровь стучала в висках, перед глазами плыли круги. Василий глянул на неё, вытер лицо рукавом, отчего оно сделалось ещё страшнее, и направился прямо к жене. Подошёл, взял за плечи, притянул к себе — резко, крепко.

— Ты зачем пришла? — прошептал он хрипло.

— Ты... ты весь в крови, Васенька, — только и выдохнула Наталья.

— А ты... ты — моя жена. И никто, — он обвёл толпу злым синим взглядом, — никто не посмеет язык чесать про мою жену. Слышали? Бабы на базаре, мужики в шинке — пусть все знают. Наталья — моя. И точка.

Толпа одобрительно загудела, кто-то хлопнул в ладоши, засвистел. Кто-то, наоборот, недовольно сплюнул в пыль.

Наталья подняла глаза, полные слёз, и впервые за два года увидела в этих синих омутах не холод, не отчуждение, а что-то другое — живое, тёплое. Василий взял её за руку, крепко сжал пальцы, повернулся к Дашутке:

— Домой собираемся, — отрывисто бросил. — Поезжай к тётке Поле, скажи, седлаем лошадь, через час выезжаем. Живо!

Дашутка, на удивление безропотно, метнулась в толпу. Наталья осталась стоять, прижатая к груди мужа, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Васенька, — еле слышно прошептала она. — Ты... ты меня защищать?..

— Ты дура, Наталья, — выдохнул он, и в голосе было столько боли и горечи, сколько она не слышала никогда. — Ты дура, что за меня согласилась замуж. Но... я тоже дурак. Два года жили как чужие. А ведь ты, — он отстранился, заглянул в глаза, — ты ведь и правда любишь? Ну, скажи!

Наталья молчала, только слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью.

— Скажи! — потребовал он почти яростно. — Или так и будем на зло всей деревне жить?

— Люблю, — выдохнула она, и это слово вырвалось из самой глубины души, как освобождение. — Всю жизнь, Вася. С того самого покоса, как ты пироги мои хвалил.

Василий отпустил её плечи, провёл ладонью по мокрой щеке, по сбитым в беспорядке волосам. Бровь его уже перестала кровоточить, но по лицу всё ещё текли тонкие ручейки крови.

— Прости меня, Наталья, — тихо сказал он. — Прости за все эти два года. За гордость дурацкую. За то, что не разглядел. Ты не виновата, что Таня... — он махнул рукой. — Что она выбрала не меня. Я-то думал, свет в ней, а она как свеча, без тепла. А ты...

Он замолчал, подбирая слова. Подошёл ближе, обхватил лицо ладонями.

— Я клялся тогда, что не прикоснусь к тебе. Глупый был, гордый. Обиженный на весь белый свет. А ты ведь меня ждала.

— Ждала, — прошептала она, уткнувшись лбом в его плечо. — И буду ждать. Сколько надо.

— Не надо больше ждать, — сказал он глухо. — Всё. Кончилось твоё терпение. Будем жить по-человечески, Наталья. Слышишь?

Она только кивнула, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя его запах — крови, пота, пыли, но родной и желанный.

Через час они уже мчались в повозке по вечерней дороге. Наталья сидела рядом с мужем, плечом к плечу, и тишина между ними была не чужой, а новой — тёплой, словно свежеиспечённый хлеб.

Дашутка дремала сзади, укрывшись кожухом, а Василий держал вожжи одной рукой, другой нащупал ладонь жены и сжал. Крепко, по-хозяйски, как сжимают самое родное, самое дорогое.

Домой приехали уже затемно. Наталья, не чуя ног, зашла в свою горницу, и когда зашёл следом муж, она не отстранилась, не опустила глаза. Василий подошёл к лавке, сел, притянул её к себе.

— Ну что, жена, — усмехнулся, и в этой усмешке была уже знакомая прежняя теплота. — Будем мирно жить или опять войну затеем?

— Мирно, — выдохнула она, прижимаясь губами к его разбитой брови. — Я тихая, Вася. Я умею ждать. А ещё... я умею печь те пироги, что ты помнишь.

Василий засмеялся, и смех его разлился по горнице — тёплый, настоящий, как свет в зимнюю стужу.

— Вот и ладно, — сказал он. — Вот и хорошо.

Осенью того года по деревне пронёсся слух: Наташка ходит с животом. Василий на людях хмурился, но как-то по-другому, по-доброму, и все видели — ходит он за ней по двору, как наседка, то дров наколет, то воды наносит, только и слышно: «Наталья, не ходи туда, я сам! Наталья, отдохни, я управлюсь!»

Бабы перешёптывались за забором:

— Стерпелось-слюбилось, знать, бабоньки. Ишь как расцвела Наташка, краше прежнего стала.

— А Васька-то как возле неё вьётся, ровно пчёлка у цветка!

— Эх, люди-люди, — вздыхала Наташина мать, глядя на счастье дочери. — Всё к лучшему, родная моя.

В ту зиму Наталья родила двойню — двух черноглазых мальчуганов. Василий, держа на руках сыновей, заплакал — впервые на людях, не стесняясь, и крестил их мелко-мелко.

— Спасибо тебе, Наталья, — шептал он в светлые волосы жены, пока та лежала на перине, бледная, но улыбающаяся. — Спасибо, что не отступилась.

Через неделю к ним в избу заглянула Дашутка, разрумянилась от мороза, стряхнула снег с валенок:

— А я новость принесла! Танька-то, что за Никишку замуж вышла... Никишка её к докторам возил в город. И говорят, доктор так и сказал: не будет у неё детей. Сказал, болезнь такая, не лечится.

Наталья и Василий переглянулись. В горнице на мгновение повисла тишина, только за окном снег сыпал крупными хлопьями да поленья в печи тихо потрескивали.

— Бог с ней, — тихо сказал Василий, поглаживая головку одного из сыновей. — Теперь наша жизнь, Наталья. Только наша.

Наталья ничего не ответила, только улыбнулась и прижала маленькое тельце к груди.

Вот так и живут люди — кто с горем, кто с радостью, а у кого счастье само в руки плывёт, да только разглядеть его надо, не проглядеть за гордостью да обидой.

А та грустная свадьба осталась где-то там, в прошлом, словно дурной сон. И гости, что тогда перешёптывались и головой качали, теперь, встречая молодых на улице, кланялись первыми и желали здоровья и долгих лет.

Василий с Натальей жили душа в душу, дети росли — ладные, крепкие, на радость всей округе. А когда старшенькие пошли учиться в город, Василий только рукой махнул, усмехнулся:

— Наша жизнь теперь, Наталья, ребятами строится. Глядишь, и внуки скоро побегут.

— Побегут, — тихо отвечала Наталья, глядя в те же синие глаза, в которые влюбилась когда-то на покосе. — Всё наше впереди.

И было в этих словах столько тихой, уверенной силы, что даже самая злая деревенская кумушка не находила что сказать — только вздыхала и шла своей дорогой.

Так и живёт деревенская жизнь — без лишнего шума, без громких слов, с простым, как ржаной хлеб, и вечным, как само небо, счастьем.