Максим

Irina понравилась запись

Максим Максимов
24 апреля в 03:11

Москве иней падал алмазно, дрожал над
Тверскими, Ямскими, Всехсвятским. По Тверским
вдоль звякали глухари, тройки везли к оранжево-зо*
’лотистому Яру: в расписных санях сидели Зоя Яр
цева—прелестная, темноглазая, адвокат, актер Ва
син, приват-доцент Якорев. Зоя куталась в* мех,
следы грима еще были у глаз, подведенных, за
таенно-цыганских. Адвокат, в распахнутых бобрах,
под которыми белоснежная фрачная грудь сияла, на*
12
клонялся, говорил на ушко—глаза Зои становились
темнее, туманнее. Васин-простачок хохлился — в
Праге выпили, настраивался выпить еще; Якорев
говорил, спорил сам с собой—вытягивал руку па
тетически: выбритый, с серо-желтыми волосами,
гладко притертыми от пробора, с личиком скопче
ским в продольных морщинках. Премьера, где Зоя
Выступала, имела успех: автора вызывали, вызывали
Зою; с автором за руку она выходила кланяться.
Автора повезли ужинать в клуб: в старомодной
Виэиточке, опьяненный,—глядел сквозь чудесный
туман,— все были ласковые* близкие, добрые.
Подали шампанское, с соседних столиков огля
дывалисьжизнь восходила чудесно, умопомрачи
тельно, обещала радость, славу, богатство. В треть
ем часу с женой под руку возвращался пешком по
черным улицам московским; снег выпал, белел;* де
ревья над Пречистенским, над укутанным в снег
Гоголем, нависли коридором белым, кружевным; от
Храма Спасителя вскоре пахнуло широким ветром,
простором: весна шла. С женой под руку, в старой
шубке, милой, знакомой,—вышли к реке. Замоско-
воречье лежало во мгле тончайшей; зубчатая стена,
башни терялись; дворцы императорские стояли тем
ные. Ветер над рекой проносился. Так стояли,
прижавшись, как в дальний годы, когда впер
вые сблизились милые уста, покорные. В театре
огни уже потушили, было, черно, зияла сцена. Жур
налист в редакции, грудью на столе, писал рецен
13
зию: в пьесе не было действия, плохо очерчены
основные фигуры; Зоя Ярцева тона не нашла.
В Праге, уже персиковой от приспущенных
штор, в кабинете все еще банкет продолжался: зна
менитого французского поэта, вислоусого, чество
вали; кстати говорили о великом содружестве России'
и Франций. Поэт чокался, мокал усы, держался За
печень, смотрел осовело, поправлял брюки сползав
шие. Журналист с карандашиком пристроился сзади,
просил высказать овое мнение о великой русской
литературе; другой “другого бока сладкоголосо до
прашивал: возможна-ли европейская война? Война
была возможна; русская литература была великой.
По лестнице вестибюля, по красной дорожке, спу
скались медленно; цвели гиацинты в горшках, мох
натые гортензии; извозчики у подъезда приплясывали,
лошади под попонами, с курчавыми от инея мор^Зйи,
ожидали. Развозили вскоре—в снег, в тьму—парочек:
скучающих и влюбленных. У Яра был номер про
граммы 15-й, предпоследний: негритята выстукивали
чечотку, отщелкивая подошвами. Столики белели,
шампанское зацветало—золотыми цепочками.
Зоя Ярцева, адвокат ужинали за сдвинутыми
столиками в компании: Мэри Рундальцева, выкра
сившая волосы в рыжий цвет, разведённая жена,
кокаинистка, картежница; миллионер Крушинский,
с бородой ассирийской, под трёйЬей опекой,
с ' автомобилем ^оранжевым, виллой с плафонами,
расписанными знаменитыми. Адвокат говорил тост:
14
за женщин, за искусство,—пластрон фрачной руба
хи его выгибался; египетские папиросы обростали
пушистым пеплом. Струны лились мучительно. Некая
мечтательность, хмель Ироплывали.
В черной открытой машине ехали дальше: в
Стрельну. Иней вспыхивал, елки под снегом стояли
рождественские. Крушинский, выставив бороду, гля
дел туманно, не отрываясь, в черные порочные гла
за; рука его коснулась мягкого колена: нога не
дрогнула, Мэри глядела мимо, улыбаясь тайно. Зоя
подставляла ветру худое напудренное лицо, усталые
глаза прекрасные, вяло обведенные, распахнула
шубку, жемчуг на шее матово дымился. В Стрельне
сразу пахнуло сырым Теплом, хрустящим запахом
жаркого; черные поддевки суетились, меха, бобры,
соболя спадали на их руки. Зеркало погружало в
ртутную глубь: плечи женщин^ открытые, фраки, ногу
в шелковом чулке, в лаковой туфельке. Вниз сходили
медленно: к гротам. Розовый студент в зеленом тугом
сюртуке посмотрел, пригубил из стаканчика привет
ственно. Парочки сидели в гротах, красное, зеленое
желтое—вспыхивало в рюмках, бокалах, стаканах. Ру
мынка, в пестром платке, глядела зниз, со складкой
на белой сливочной шее. Под пальмами пили кофе, ко
фейник плевался под стеклянною крышкою; разми
нали на небе терпкий маслянистый ликер.