ЧУЖАЯ ЛЮБОВНИЦА
– Боялась, что дочь в подоле принесёт, а принес муженёк, – смеялась соседка. – Не суди, да не судима будешь, – ответила Нюра...
– Нюра, Нюр, пойди сюда скорее, – Зинаида оперлась руками о калитку, стараясь отдышаться.
– Кто за тобой гнался-то? – рассмеялась Анна, вытирая мокрые руки о край передника, – Ой, да ты и не переоделась даже, городская вся! Чего стряслось? – спросила уже серьезнее, – Не томи!
– Ох, и не спрашивай, Нюрка! Сейчас расскажу. А ты бы лучше присела на лавку, идём-ка во двор, тоже присяду, а то аж сердце прихватило. И водички принеси, если нетрудно, жарища, спасу нет.
Зинаида достала из кармана юбки носовой платок и вытерла лоб от проступивших капелек.
Анна скрылась за дверью и вскоре вернулась с ковшом холодной воды. Зина напилась, утерла рот, и посмотрела на соседку странным взглядом.
– В обще так, – хлопнула Зина себя по коленям, – весть тебе, подруга, неприятную я принесла, только казнить меня не надо. Не моя в том вина, но молчать не могу.
– Да что такое? – Анна начинала волноваться, – Уж не с Катькой ли чего произошло?
Она расстегнула верхнюю пуговицу на халате и оттянула край.
– Да нет, – махнула Зина рукой, – Катьке я твоей гостинцы все передала, она чаем меня напоила. В квартирке все уютненько, красивенько, сама она ухоженная вся, прям хоть замуж выдавай!
– Типун тебе на язык, – отмахнулась Анна, – пусть диплом сперва получит. Замуж, – протянула она. – Чего ж тогда пугаешь так, если с ребенком все в порядке, так что мне беспокоиться? Иль ферму нашу продают?
Ходили разговоры с весны, что городские люди хотят ферму выкупить, на ее месте стройку какую-то начать, и это пугало местных жителей.
– Вот чего не знаю, того не скажу, – кивнула Зина и продолжила, – ладно, томить не буду, просто не знаю, как тебе сказать.
– Скажи, как есть! – Анна начинала нервничать из-за странного поведения Зинаиды.
– Ну хорошо, так и скажу,– Зина как будто старалась скрыть улыбку и Анне показалось, что она собирается ее разыграть, – Ты вот все боялась, что тебе Катька в подоле принесет, а принес-то муженек твой!
– Чего? – Анна даже привстала, – ну и шуточки у тебя, Зин, даже подумать не могла, что ты способна на такое.
– Какие там уж шуточки, – Зинаида постаралась сделать лицо попроще, но у нее не получалось, – Приехала любовница его с мальцом, годка так два на вид, к тебе идти боится.
Сидит на вокзале, слезы кулаком размазывает. А пацаненок — вылитый твой Степан, Нюрка. Хоть убей, те же брови вразлет и ямочка на подбородке.
Анна медленно опустилась обратно на лавку. Ноги вдруг стали ватными, а в ушах зашумело так, будто она оказалась внутри пустой жестяной бочки. Солнце, только что палящее нещадно, словно померкло.
— Где она? — тихо, почти беззвучно спросила Анна.
— Да говорю же, на станции, под липами у старого буфета примостилась, —
Зинаида подалась вперед, в глазах ее горел недобрый огонек любопытства. — Я как увидела ее, сразу признала. Она сама ко мне подошла, спросила, где Степана Воробьева дом. А я ей: «Ты чьих будешь?». А она в рев...
Анна не дослушала. Она встала, механически поправила передник и пошла к калитке. — Ты куда это? — всполошилась соседка. — Степку подожди, он же на покосе! — Сама разберусь, — бросила через плечо Анна.
Путь до станции пролетел как в тумане. В голове билась одна только мысль: «Два года. Значит, когда дом пристраивали, когда он мне на юбилей сережки дарил...».
Она вспомнила его частые командировки «в район» и то, как он отводил глаза, когда она ласково называла его опорой и надежей.
На станции под старой раскидистой липой и вправду сидела женщина. Совсем молоденькая, едва ли старше их Катьки, в простеньком ситцевом платьице. Рядом на чемодане сидел малыш и сосредоточенно ковырял палочкой землю. Увидев тяжелую, решительную походку Анны, девчонка вжалась в скамью, побледнев до синевы.
Анна подошла вплотную. Посмотрела на мальчишку — сердце кольнуло. Действительно, Степанова порода. Те же глаза, серые, как грозовое небо, смотрели на нее с детским любопытством.
— Ну, здравствуй, гостья, — голос Анны дрогнул, но не сорвался. — Зачем приехала?
— Степан... он говорил, что один живет, — пролепетала девчонка, заливаясь краской стыда. — Что жена давно ушла... А как узнал, что Ваня родился, пропал. Денег присылать перестал, на письма не отвечал. Мне идти некуда, Анна Ивановна. Мать из дома выгнала, в городе на заводе сократили... Не губите!
Анна смотрела на нее и видела не врага, а глупую, обманутую девчонку, которой ее Степан наплел с три короба, пользуясь мужской силой и ее сиротской доверчивостью. Гнев на мужа закипал в груди, вытесняя боль, но глядя на ребенка, Анна вдруг почувствовала странное спокойствие.
— Собирай манатки, — коротко приказала она. — Куда? — испуганно пискнула та.
— В дом пойдем. Не на вокзале же наследнику Степанову ночевать.
Когда они вошли в калитку, Степан уже был дома. Он сидел на крыльце, раскрасневшийся после работы, и весело крикнул: — Нюрка, а чего обед не готов? Я проголодался, как...
Слова застряли у него в горле. Он увидел жену, а за ее спиной — ту, которую надеялся никогда больше не встретить, и маленькое живое напоминание о своем предательстве. Степан вскочил, лицо его пошло багровыми пятнами.
— Ты... Люся? Ты зачем здесь? — прохрипел он, переводя взгляд с одной женщины на другую.
— Не кричи, — спокойно сказала Анна, заходя во двор и ведя за руку притихшего Ваню. — Принимай гостей, хозяин. Сын к тебе приехал.
— Нюр, я всё объясню... Это случайно, я не хотел... — Степан засуетился, начал оправдываться, путаясь в словах.
— А теперь слушай меня, Степан, — Анна остановилась прямо перед ним, и он невольно отшатнулся от ее прямого, ледяного взгляда. — Я всю жизнь на тебя положила. Дом этот по бревнышку со мной ставил, Катьку растили. Думала, ты — кремень. А ты — труха.
Она обернулась к притихшей Люсе. — В доме три комнаты. Занимай ту, что у входа. Ребенка накорми, в сенях ковш и вода.
— Ты что, Нюра? — ахнул Степан. — Она здесь жить будет?
— Она — нет, — Анна усмехнулась горько. — Она поживет, пока я ей жилье в районе не присмотрю и работу не справлю. У меня там сестра в сельсовете, поможет. А вот ты, Степа, собирай-ка вещички.
— Да как же так? Куда я? — Степан опешил, не веря своим ушам.
— А куда хочешь. Можешь к Зинке сходить, она всё равно уже всю деревню оповестила, ей подробности нужны. А можешь в сарай. Только в этом доме ноги твоей не будет, пока я не решу, как нам с твоим грехом дальше жить. Ты за два года смелости не набрался признаться, так я за тебя решила.
Степан попытался было возмутиться, но встретил такой взгляд жены, что сразу сник. Он знал: если Анна отрезала — не пришьешь.
Вечером на деревню опустилась тихая прохлада. Зинаида, прильнув к щели в заборе, надеялась услышать крики и звон посуды, но в доме Воробьевых было тихо. Лишь в окне кухни горел свет.
Анна сидела за столом и смотрела, как маленький Ваня уплетал блины, макая их в сметану. Люся сидела рядом, виновато опустив голову.
— Ты не бойся, — негромко сказала Анна, — Девчонка ты молодая, глупая. Оступилась — бывает. Но сына на ноги поставим. Степан алименты платить будет, я прослежу, чтобы ни копейки не зажал. А ты учись на повара, в столовой место выхлопочем.
— Почему вы мне помогаете? — всхлипнула Люся. — Я же вам жизнь сломала.
Анна посмотрела в окно, где в сумерках виднелась понурая фигура Степана, сидящего на бревнах у сарая. — Жизнь не ты сломала, — ответила Анна, погладив Ваню по вихрастой голове. — Жизнь — она длинная. А мужики... они приходят и уходят. А вот совесть и дети — это то, с чем нам до конца дней оставаться.
Негоже, чтобы Степанова кровь по вокзалам скиталась.
Анна вздохнула, встала и начала убирать со стола. На сердце было тяжело, но странно ясно. Она поняла, что больше не боится ни сплетен, ни перемен. Она приняла этот «подол», принесенный мужем, не как позор, а как свою новую правду. И в этой правде она оказалась куда сильнее своего «хозяина».
На следующее утро Степан уехал в город на заработки, оставив ключи на столе. А Анна вышла на крыльцо, подставив лицо первому лучу солнца, и закричала через забор: — Зинка! Хорош за калиткой прятаться! Заходи, что ли, помощник приехал — огород полоть будем!
И жизнь в деревне потекла своим чередом, только теперь все знали: у Анны Воробьевой не только кулак крепкий, но и душа такая, что в ней даже чужая беда место найдет. А Степан... Степан еще долго присылал письма, просил прощения, но Анна читала их вслух только маленькому Ване, когда тот подрос и начал спрашивать про отца. Сама же она так и осталась хозяйкой своей судьбы, ни разу не оглянувшись назад.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации