Истории на ночь...продолжение

Лидии понравилась запись

Истории На Ночь...продолжение
18 октября в 17:34

– Здорово, Галина. Ну, чё? Перебирается Ксюха-то к тебе?

– Да-а, завтра жду. Собирается, выдохлась вся, говорит... С дитём же.

– Вот ведь. Недавно и вышла-то...

– Ну, хватит уж вздыхать! – Галина глянула с обидой. – Как вышла, так и зашла. Чай, уж все косточки с Нинкой объели девчонке!

– Чё это? Чё ты говоришь-то? Кто это объел? На глазах у нас выросла, чай.

У просёлочной дороги, возле укатанного асфальтового шоссе, за старыми высокими тополями светлела протоптанная широкая тропинка перед домами.

Очень неудачно, хотя, может быть, и наоборот — удачно, вырос здесь старый дуб. Пришлось при строительстве в заборе делать провал, и старый хозяин давным-давно соорудил здесь место для скамьи. Саму скамью краем прижал к стволу.

Вот только скамья оказалась долгожительницей. Дуб рос, охватывая срез скамейки, и теперь казалось, что она в дерево вросла.

Нет худа без добра – место для отдыха вышло славное. Над головой – ветви дуба, забор – защита от ветров, сбоку заросли сирени, а впереди – всё село, как на ладони: вон она – площадь, вон – магазин, вон – школа и детсад.

Забор менялся уж не раз, а скамью не трогали.

Вот только дуб решил расти по-особенному – развалился на два ствола, именно над головой распахнув небесное пространство. Но и это было неплохо: привалишься к широкой резной спинке скамьи и смотришь то на село, то на голубое небо сквозь проём густых ветвей.

Одно плохо – молодежь и пьянчуги нет-нет да и прилаживались сюда похаживать, оставлять окурки да банки из-под пива. Однажды даже привязывала сюда Галина Угля – злого своего дворового черного пса.

Но в последнее время молодежь стала другой – ушли куда-то вечерние посиделки компаниями, басовитый гомон ломающихся мальчишеских голосов, повизгивания девчат. Ксюха говорила, что все сидят по домам, но будто бы и вместе – в своем другом мире, искусственном, в интернете.

И скамья как место общения осталась за поколением, новые технологии общения не усвоившим.

– Куда люди-то девались, Зин?

– Да тута оне... дома только сидят, по телефонам звонят. Чего ходить-то зря...

– Так ведь хошь вокруг посмотреть. Глянь-ка, – Галина задрала подбородок, смотрела в проём ветвей. – Глянь-ка, журавли летят. Весна... А они дома, так и не увидят.

– И верно. А я тут за грачами смотрела. Ох, кружили... – смотрела вверх Зинаида. – Домой вернулись. Гнезда искали, поди...

– Найду-ут... Старые молодым подскажут. У них-то там коллективизм получше людского.

– Это точно. Но ведь раньше и у нас тут... Вспомни-ка, как твою вон свадьбу гуляли...

И вспомнила Галя. Так явно вспомнила. Вся улица рядом запружена мотоциклами, грузовиками. И даже трактор под окнами стоял, украшенный ветками да ленточками. Она – в креп-жоржетовом платье с оборочками и воланчиками, Лёшка – молодой, чубатый, в белой, из города привезенной, купленной по большому блату рубахе.

Стол – на весь двор, гости, гармонь, слёзы и песни нарядных старушек в цветастых платочках, ряженые с похабными частушками и рука Лёшки, пожимающая ее ладонь под столом, волнующая что-то внутри перед первой брачной ночью.

И сейчас пархали бабочки в животе от этих воспоминаний.

– Да-а, старые мы стали. Всё нынче по-другому. Деньги отдал и сидишь, как сыч, а тебя развлекают. Вон на Ксюшкиной свадьбе я ведь и с места уж встала, потому как засиделась. А там – ведущий, артисты какие-то, игры больше для молодых, чего уж... Даже песен не попели за столом. Одно – ведущий орёт. А Русик её всё норовит в коридор слинять, покурить да с друзьями погутарить. Смотрю на Ксюху – сидит одна, сквозь грусть улыбается. Чего уж... Жили ведь полгода до свадьбы-то, так какой ему в ней интерес.

– Так ведь говорил ей Генка! Но разве послушает брата? – Зинаида семейную ситуацию давней подруги знала хорошо. – Гулёна он и есть гулёна. Не исправишь уж...

И опять Галина вспомнила, как проснулась в ту первую их ночь под утро, а Лёшки нет рядом. Вышла, а он на скамье как раз этой сидит, в фуфайке на трусы прямо, руки за голову запрокинул, на небо утреннее смотрит. Увидел её, с лица задумчивость сбросил, брови сдвинул:

– Чего ты? Застудишься... – она присела на краешек влажной скамьи, а он подхватил, усадил на руки, прикрыл телогрейкой. Никогда так больше не делал – один раз только за всю жизнь.

Потом уж закрутила-завертела жизнь. Детей рожали, работали, родителей хоронили, провожали и встречали вот на этой скамье своих близких.

О-ох... Всяко было, и горестно, и радостно...

Осенью улетали птицы, весной возвращались много-много лет. И не было такого, чтоб не вернулись.

У Галины и Алексея родились два сына: Борис и Лёня. Леонид военным стал, далеко жил, в Сибири. А Борис тут остался, в соседнем селе – в доме, доставшемся его жене Наташе от бабки. И, конечно, с детьми Бориса Галина возилась больше, хоть приезжали и те внуки – Лёнины.

И вот уж и внуки переженились. Сначала Гена, старший. Потом Ксюшка – младшая.

Поначалу уехал внук Гена, сказал – не по нему село, жить будет в Ярославле. Женился, двое детей. Помыкался по квартирам почти шесть лет – деньги не копятся, за съём платят, на своё жилье средств нету.

Начали думать по-семейному – как быть? Продать её дом? Забрать её к Борису? Так много ль за дом дадут? Да и Галина ещё совсем не старая, не хочется ей в приживалки-то.

Дом у неё небольшой, старый, зато двор – хоть опять свадьбу гуляй. И сад с огородом ещё больше. Сейчас ведь как? Понастроят во дворе всего – пройти негде, а у Гали – один сарай.

Как-то приехал Гена с детьми и женой своей Леной в гости к ней. Пробыли пару дней, а баба Галя чуть с ума не сошла. Лена у него крикливая, грубоватая, да и дети... Играют, за шторы прячутся: обеими ручками – хвать! – да и давай туда-сюда теребить, того и гляди карниз на голову упадет, старое ведь всё. А у Гали ведь складочка к складочке висели...

Она охает, Лене говорит – как бы карниз не вырвали себе на головки, а та их – по заднице. На кухне бабку подвинула, сама хозяйничает, да только не так всё, не по-ихнему, в общем...

– Отдыхайте, бабушка, мы сами тут...

Да какой тут отдых! Баба Галя глаз не спускает, мало ли...

– Ты воду-то так не пускай, потечёт снизу раковина. Я вот блюдо поставлю сюда, в нём и мою посуду, сливаю аккуратненько...

– Ерунда какая! Зачем? Надо Генку попросить, он починит.

Не починили. Уехали, Галя всё вернула: и блюдо, и шторы...

А когда зашёл разговор о том, чтоб семейству Гены в её доме жить, запротивилась.

– Наташ, уж простите, ради Христа, не смогу я...

– Да понимаю я, мам. Чего ты... Тяжёлая Ленка-то. Ладно, – махнула рукой понятливая сноха, – Пускай с нами пока. Ксюшка уж теперь в городе, комната освободилась.

А потом другое решение созрело у внука Геннадия – строить на месте дома бабки другой дом. Внук убеждал её, что старый дом надо снести, чтоб строить новый. Он показывал ей картинки, убеждал, объяснял.

Дуб предлагалось спилить.

– А денег-то где взять столько, Ген?

– Так не сразу, постепенно же. За несколько лет и построим.

– А я как же?

– С нами будешь... С папой, с мамой... Временно же.

– Да вот как раз времени-то у меня немного осталось, наверное, Ген...

– Ну, начинаешь, ба...

Почему-то внук не хотел строить новый дом во дворе. Точнее – в саду. Убеждал, что это невозможно по техническим причинам. Мол, техника не пройдет, и тому подобное. Пристройку тоже не хотел.

Так эта задумка и сошла на нет. Тем более что средств всё равно не было.

Как знала Галина! Знала, что место в доме её должно быть свободно.

Ксюшка вышла замуж, но и года не прожила с Русиком своим. А куда возвращаться? У родителей – брат с женой и детьми. Да ещё и обиженный на неё. Руслана, приятеля своего, он не любил, сестру сто раз предупреждал, а она не послушала, вышла за него, родила дочку.

Родители ещё от свадебных расходов не остыли, а она заявила о разводе. Борис, отец, даже разболелся, с сердцем в больницу лёг.

Ждала Галина внучку к себе, волновалась.

Вот и вышла на скамью любимую, чтоб остыть от волнения. А тут – Зинаида. Вот Галина тему с Ксюхи и перевела – хватит уж дум да волнений.

– Зин, колено-то как?

– Ох, плохо, – Зина потёрла больное колено. – Говорят, укол специальный есть. Уколешь, да и летаешь, ничего не болит.

– Ага, чтоб летать, крылья нужны. А мы люди – не можем. Чего и можем, так это землю топтать... Ширяй – не ширяй.

Зинаида подняла глаза.

– Да... Улететь бы в края тёплые, погреть косточки хошь на песочке... В жись бы не вернулась сюда. Так хочется...

– Вернулась бы. Вон, птицы и те возвращаются.

Обе они смотрели на небо. Галина смотрела туда часто. Были у неё на то свои причины.

По тропинке к ним шёл Саша, сосед – рубашка клетчатая, жилет серый с десятью карманами повсюду.

– Эй, опять гнездуетесь? – выглянул из-за сирени.

Александру шло к пятидесяти, возле дома его стоял КамАЗ – работал Саша на себя, дальнобойщиком. К ним заглядывал частенько. Вот и сейчас – собрался куда-то ехать, а увидев старушек, завернул к ним.

– Гнездуемся, а чё нам? – с улыбкой отозвалась Зинаида. – Теплеет вон. А ты уж совсем разделся, смотрю...

– Так я – в машину. Поеду – диван привезу. А то Андрюха, видать, вырос, пока служил, – Александр смеялся. – Ноги на кровать не помещаются, вот нашли ему тахту они с матерью какую-то. Заберу сейчас.

– О! Дело хорошее. А к Галине вон завтра внучка приезжает с правнучкой.

– В гости?

– Насовсем, Саш, – качнула головой Галина. – Приют ищет. Жизнь-то у неё, видишь, трещину дала.

Саша притормозил, упёрся мускулистыми руками в подбородки широких ладоней, задумался на секунду. Лицо его, обычно открытое и простоватое, вдруг сделалось серьезным.

– Насовсем... Это дело. В селе-то оно надежнее. Тут земля под ногами, не то что в ихних каменных коробках. Ладно, соседки, подсобить чем – только мигните. КамАЗ мой всегда наготове.

Он махнул рукой и пошагал к своей громадине-машине. Через пару минут басовито взревел мотор, и сизый дымок поднялся над забором, уплывая к кроне старого дуба.

Зинаида вздохнула, поднялась со скамьи, поправляя выцветшую косынку:

– Ну, я пойду, Галя. А то картошка не чищена, да и нога разболелась совсем... Ты уж держись. Все наладится. Ксюха – девка умная, оттает.

– Пойди, Зин. Спасибо.

Оставшись одна, Галина опёрлась спиной о резное дерево. Дуб едва слышно шумел над головой молодой весенней листвой. Где-то высоко, за двойным стволом, в чистой лазури пролетела стайка птиц.

«Вернутся, – подумала Галина, прикрывая глаза. – Куда ж они денутся. Земля-то одна, родная».

Ксения приехала следующим утром.

Рейсовый ПАЗик пыхнул соляркой на остановке у магазина и укатил дальше, оставив на пыльной обочине тоненькую фигурку в потертых джинсах и куртке. В одной руке у Ксюши был тяжелый дорожный баул, в другой – годовалая Аришка с плюшевым медведем под мышкой.

Галина встречала их у калитки. Сердце у старухи сжалось: внучка смотрела в землю, плечи ссутулены, вокруг глаз – темные круги от бессонных ночей и глухих слез. Руслан не просто ушел – он словно выжег внутри нее всю уверенность в себе, оставив лишь стыд перед родными да чувство вины перед дочкой.

– Бабушка... – тихо выдохнула Ксюша, остановясь у скамейки.

– Ну, чего встала? Проходи давай, – по-простому, без лишней сюсюкающей жалости отозвалась Галина, подхватывая правнучку на руки. – Аришка, экая тяжелая стала! Пойдем-ка, там у меня блинчики на столе, ещё теплые.

Первые дни прошли в тишине. Ксюша молча мыла посуду, молча стирала, словно боясь помешать, словно ощущая себя той самой «приживалкой», о которой когда-то переговаривались в семье. Она не разговаривала, словно отключила себя от всего мира, и часами могла сидеть на краю кровати, уставившись в одну точку.

Борис приезжал дважды. Привозил мешок муки, сахару, но смотрел на дочь с укором – глупая, мол, не слушала отца, теперь вон с ребенком на бабушкиной шее. От этих взглядов Ксюша сжималась еще сильнее.

На пятый день, под вечер, Галина позвала внучку.

– Ксюш, иди-ка сюда. Сиденье у скамейки почистить надо, да листья прошлые выгрести. Аришка вон с собачкой во дворе возится, не упадет.

Ксюша послушно вышла, взяла грабли. Они работали молча. Майский вечер угасал тихо, небо над развилкой дуба наливалось глубоким перламутром.

– Баб, – вдруг с надрывом прошептала Ксюша, и грабли выпали из ее рук. – Зачем я вернулась? Все смотрят... Папа сердится. Гена через губу разговаривает. Я же сломала всё. Жизнь сломала...

Она села на врастающую в дерево скамью, закрыла лицо руками и зарыдала – всхлипывая, горько, так, как плачут люди, потерявшие опору.

Галина не стала гладить ее по голове, не стала привозить банальные утешения. Она просто села рядом, прижавшись плечом к родному, пахнущему хвоей и старой корой дубу.

– Посмотри-ка наверх, Ксюш.

Внучка сквозь слезы подняла глаза. В небесном проеме между двумя стволами, прямо над их головами, кружила пара ласточек. Они то взмывали вверх, то стремительно падали к стрехе сарая, таская в клювиках сухие травинки и влажную глину.

– Видишь? – тихо сказала Галина. – Прошлым летом крышу на сарае перекрывали, дядя твой шифер сбросил, старое гнездо и разбилось. Они прилетели весной – а дома-то нет. И что ж, поплакали да улетели обратно за море? Нет. Покружили, попищали... и снова лепят. На том же самом месте.

Галина повернулась к внучке и взяла ее за дрожащие, мозолистые от работы ладони.

– Ты думаешь, ты одна такая? Я после Лешки своего знаешь как осталась? Бориске три года было, Леньке – год. Ни денег, ни заступника. Жизнь так крутила – хоть в петлю. А я вставала с утра, вот на эту скамью выходила, на небо гляну – птицы летят. И думала: им труднее. Они тысячи верст пешком не пройдут, крыльями машут до кровавых мозолей. Но летят ДОМОЙ. Потому что тут их дом.

Ксюша утирала слезы кулаком, слушая бабкин ровный, чуть глуховатый голос.

– Дом – это не стены, Ксюша. И не Руслан твой, который как перекати-поле: где ветер дунул, там и пристал. Дом – это где тебя принять готовы с любой твоей бедой. А дерево... – Галина погладила шершавую кору дуба, – оно ведь скамью эту не задавило. Оно её в себя приняло, обняло и дальше растет. Так и семья. Поболит, да зарастет. Главное – от земли своей не оторваться.

В этот момент из-за сирени вышла, держась за кудлатого Шарика, Аришка. В руке у нее был пышный желтый одуванчик.

– Мама!

Ксюша прижала дочку к себе, уткнулась носом в ее мягкие, пахнущие детским мылом волосы. И впервые за эти дни по-настоящему, глубоко выдохнула. Груз, давивший на грудь, упал.

Прошло два месяца.

К концу июля село уже и думать забыло о «неудачном разводе» Ксении. Да и некогда было судачить: Ксюша оказалась девкой хваткой, с головой. Наладила через интернет продажу бабушкиных сушеных трав и ягод, да так, что из самого города заказы приходили. А там и в местный детсад воспитательницей устроилась – дети ее любили безумно.

Геннадий, приехав в очередной раз из Ярославля, больше о сносе дома не заикался. Посмотрел, как Ксюша аккуратно покрасила забор, как Аришка бегает по чистым дорожкам, помялся у калитки и сам взялся поправить покосившийся крылечный навес.
А дуб всё так же стоял у дороги.

Вечерами, когда спадала летняя жара, на вросшей в дерево скамье снова собирались люди. Приходила Зинаида – хвастаться, что после сашиных уколов колено почти не крутит. Заворачивал сам Саша-дальнобойщик, принося Аришке мятные пряники.

Галина сидела на своем привычном месте, чуть прислонившись к спинке. Рядом сидела Ксюша, обнимая за плечи успокоившуюся, расцветшую дочку.

Над их головами, распахнув темнеющее июльское небо, шелестели густые ветви. В них суетились подросшие ласточкины птенцы, готовясь к первому в своей жизни большому полёту.

Они улетят осенью, непременно улетят. Но Галина точно знала: придет весна, растает снег, и птицы обязательно вернутся. По-другому на этой земле просто не бывает.