Истории на ночь...продолжение

Людмиле понравилась запись

Истории На Ночь...продолжение
вчера в 17:10

Наивная.

Полина проснулась затемно, ещё до того, как мать ушла доить корову. Ночью было холодно, и мать накрыла её старым ватным одеялом. От этой пусть и немного раздражающей заботы (ведь Полине уже восемнадцать, и она совсем не ребёнок), защипало в носу: уже завтра никто не накроет её одеялом, даже если будет очень холодно.

Она встала, сунула ноги в разношенные тапки, натянула поверх ночной рубашки старую кофту. Вода в рукомойнике была такой холодной, что Полина вздрогнула, когда плеснула её себе на лицо. Зато сразу пришла бодрость. Почему-то вспомнилось, как отец обещал провести воду в дом и вывести кран из системы отопления, чтобы можно было умываться тёплой водой, но так и не успел. Полина привыкла к студёной воде, к тяжёлым вёдрам, но так и не привыкла к тому, что у неё больше нет отца.

– Встала? – услышала она за спиной хриплый голос матери. – Собирайся давай, через час автобус придёт.

Полина молча кивнула, с матерью она никогда не спорила. Не спрашивала, зачем мать отправляет её к чужой женщине, которую сама сто лет не видела. Она знала: если мать что-то решила, бороться с этим бесполезно.

– Поедешь к моей приятельнице, мы с ней в техникуме учились, – сообщила мать Полине неделю назад. – Регина зовут, помнишь? Ну, она ещё конфеты вам присылала? Ничего-то ты не помнишь, дурья башка! Ладно, неважно. Ей помощница по дому нужна – будешь прям там жить и ей помогать, может, и пристроишься в городе. Только смотри мне, веди себя прилично. Чтобы соблазна у тебя не было, мы с ней решили, что деньги она мне будет переводить, а я уже буду сама выделять тебе, сколько надо.

Ехать в город было боязно, особенно к незнакомым людям в дом: Регину эту Полина не знала, знала только, что у той сын занимался новомодными компьютерами и хорошо на них поднялся.

Полина достала из шифоньера приготовленное с вечера платье – синее, в мелкий белый цветочек. Надела его и посмотрелась в трельяжное зеркало. Оттуда на неё глянуло бледное, худое лицо с широкими скулами и светлыми глазами. Ни красивая, ни страшная. Обычная. Прошла на кухню, налила себе чай, хлеб намазала вареньем.

– Слушай меня, – сказала мать. – Регина – баба не злая, но жизнь её сильно потрепала, оттого она и резкая такая. Тем более теперь благодаря сыну деньги лопатой гребёт, а деньги людей портят. Запомни это, чтобы и тебя не испортили, не смотри на богатства всякие, смотри на честный труд и храни честь девичью, поняла?

Полина хотела ответить, но во рту пересохло. Она только кивнула: чего уж тут непонятного.

На автобусной остановке было пусто. Мать стояла рядом, держала старую клетчатую сумку. Когда автобус вынырнул из-за поворота, мать сунула ей сумку и вдруг перекрестила. Быстро, скупо, будто стыдясь.

– Не пропади там.

Полина вошла в салон, села у окна. Автобус тронулся. Она прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как дома сменяются полями и лесами, как родная земля становится всё дальше, а волнующая неизвестность впереди – всё ближе.

– Ничего, – прошептала она. – Прорвёмся.

Полина стояла на автовокзале, прижимая к груди сумку, и не знала, куда идти. Вокруг двигались люди – быстро, зло, не глядя по сторонам. В животе урчало от запаха свежих беляшей, сердце билось прямо в грудную клетку, словно хотело выпрыгнуть на свободу. Она достала листок бумаги с написанным матерью адресом и прочитала:

– Улица Сосновая, дом четырнадцать. Ехать на тридцать второй маршрутке до остановки «Жилмассив».

Дорогу ей объяснила женщина – махнула рукой в сторону маршрутки, не вынимая сигареты изо рта. В маршрутке было тесно, непривычно, боязно. Полина несколько раз переспрашивала, где ей выйти, так что нужную остановку не пропустила.

Дом оказался высоким, белым, с большими окнами. Полина остановилась у ворот, задрав голову. Окна блестели на солнце, как игрушечные. Ни занавесок, ни цветов на подоконниках, ни белья, сушащегося на балконе. Как в кино.

Она нажала на кнопку звонка и чуть не отпрыгнула, когда из динамика раздался резкий женский голос:

– Кто?

– Это я. Полина, – заикаясь, ответила она. – Я от Веры.

Ворота распахнулись. Полина шла по дорожке, стараясь ступать тихо, настолько здесь было красиво и аккуратно.

Дверь открыла женщина. Высокая, худая, с гладкими светлыми волосами и бледным лицом. Пахло от неё дорогими духами – сладкими и терпкими, от которых хотелось чихать.

– Заходи, – сказала Регина. – Не стой на пороге.

Полина вошла, и у неё перехватило дыхание. Внутри было светло и просторно. Белые стены, серый пол, блестящая кухня за стеклянной перегородкой. Ни ковриков, ни половиков, ни одной лишней вещи.

– Разувайся, – бросила Регина. – Тапки в шкафу. Только не бери белые – это гостевые, там синие для тебя стоят, надеюсь, угадала с размером.

Полина сняла старенькие туфли, поставила их у порога. Сунула ноги в синие резиновые тапки.

– Значит так, – Регина остановилась посреди гостиной и скрестила руки. – Жить будешь в маленькой комнате. Она за кухней. Убираешь утром и вечером. Готовишь по моему списку. Стираешь раз в три дня.

Полина стояла, опустив руки. Сумка оттягивала плечо.

– Поняла? – Регина подняла бровь.

– Да.

– Вот и славно. Иди, разложи вещи. Потом покажу, где что лежит.

Комната оказалась крошечной, но чистой. Узкая кровать, шкаф, столик у окна. Окно выходило на кирпичную стену соседнего дома. Солнце сюда не попадало.

Она села на кровать и вдруг заплакала. Беззвучно, уткнувшись лицом в колени. Она не знала, отчего плачет. Просто всё вокруг было чужое, непонятное, а ей хотелось домой – к матери и сестричкам.

Вечером она впервые увидела Артёма. Он вошёл в дом, хлопнув дверью. Не разуваясь, прошёл по светлому полу в кроссовках. Регина вышла из кухни, что-то сказала ему вполголоса, но он не ответил.

Полина стояла у плиты, помешивая суп. Она не оборачивалась, но чувствовала его спиной. От него пахло сигаретами и чем-то сладковатым – не то жвачкой, не то парфюмом.

– Это что за явление? – раздалось за спиной.

Полина обернулась. Артём стоял в дверях кухни, склонив голову набок. Высокий, с растрёпанными волосами и насмешливым лицом. Глаза – тёмные, быстрые, как у ворона.

– Это Полина, – вставила Регина. – Будет помогать нам по дому.

– Ага, – протянул он. – Ну-ну.

Он подошёл, взял с полки яблоко, посмотрел на Полину с усмешкой.

– Значит, будешь у нас Золушкой подрабатывать? А то я думаю: чья тыква у ворот припаркована!

Он засмеялся, а Полина не нашлась что ответить. Артём хмыкнул и вышел. Через минуту на весь дом громко заиграла музыка – быстрая, злая, с обрывистым басом.

– Вечно он ерунду всякую слушает, – вздохнула Регина. – Ничего, привыкнешь.

Полина и правда привыкла. Привыкла к этому большому и светлому дому, к резкой и острой на слова Регине, к насмешливому Артёму и его другу Марку. Она старалась быть невидимкой, предугадывать желания Регины и Артёма, но всё равно часто делала всё не так: то чашку дорогущую уронит, то пульт от телевизора не туда положит, то рагу слишком жирным сделает, а Регина фигуру бережёт. Хотя, если по правде, этой Регине не мешало бы немного набрать вес, а то сухая, как вобла.

Артём откровенно посмеивался над Полиной, но она не всегда улавливала сарказм его замечаний.

– Пол как зеркало, – сказал он однажды. – Хорошо намыла, можно рассмотреть, какого цвета у тебя бельё.

Полина вспыхнула и молча выжала тряпку, провела ещё раз у плинтуса.

– Ты всегда такая тихая, как мышка?

– Всегда, – ответила она.

– А знаешь, что бывает с мышками? – он наклонился к ней ниже. – Их съедают.

Рассмеялся и отошёл. Полина не знала, как на это реагировать, и не знала, когда он серьёзно говорит, а когда шутит. Как-то за ужином он взял кусок пирога с яблоком, откусил и сказал:

– А ты, Золушка, не так проста. Не пирог, а сказка, да ведь, мам?

Полина смутилась. Щёки вспыхнули, и она отвернулась к плите.

– От этого пирога у меня бока нарастут, – бросила Регина. – Так что ешь его сам.

– Я лучше Марка позову, он мне поможет расправиться с этим рассадником жиров и углеводов.

Марк пирог тоже хвалил, но по-другому:

– Руки у тебя, Полюшка, золотые. И сердце доброе, сразу же видно.

От таких слов Полину снова бросало в краску, она не привыкла, чтобы ей такое говорили. И добрые слова, как Марк, и насмешливые замечания, как Артём.

– Полин, у тебя глаза как у актрисы немого кино – по ним душу твою можно читать. Не пучь ты их так, а то вывалятся, некрасиво будет.

Она не могла понять, что стоит за этими словами. Знала, в деревне парни так не говорили – там хватали за руку, зажимали в переулке, звали за клуб. А эти совсем другие были, хоть и ненамного старше самой Полины, лет на пять-шесть, не больше.

Она стала чаще думать об Артёме. Вечером, лёжа в своей узкой кровати, она повторяла про себя его слова как молитву. «Глаза как у актрисы». «Не так проста». Ей было стыдно и сладко одновременно. Может ли она понравиться такому, как он? Нет, конечно. Он вон какой умный, а она глупенькая, если не сказать хуже. Он и сам ей это говорил.

– Ну какая же ты тупая, сколько раз говорить – нельзя монитор тряпкой обычной мыть, есть же специальные салфетки, я показывал.

– Артём, – поморщился Марк. – Прекрати, зачем так сразу – тупая. Сам больно острый.

– Что прекрати? – Артём ухмыльнулся. – Может, это я так к ней подкатываю.

Полина не знала, куда девать свои глаза.

– Мозги девушке не пудри!

– С каких пор ты у нас моралист?

Марк не ответил. Снял очки, протёр их краем свитера. Потом посмотрел на Полину.

Она стояла у стола с пылающими щеками.

– Полина, – сказал Марк тихо, – не слушай его. Он шутит. У него такое чувство юмора.

– Вот именно, – подхватил Артём. – Шучу, я бы на такую страшную и не позарился бы.

Марк поджал губы.

– Ты перегибаешь, – сказал он, не глядя на друга.

– А ты слишком серьёзный.

Марк повернулся к ней и сказал:

– Будь осторожна с ним, Артём у нас тот ещё сердцеед, наплачешься потом.

Они ушли, а Полина осталась стоять с тряпкой в руках, и в груди у неё было горячо и тесно. Она ещё не знала, что самое страшное впереди. Что шутки Артёма однажды перестанут быть шутками. И что Марк окажется прав.
Напряжение в доме росло с каждым днём, сворачиваясь тугой невидимой пружиной. 

Артём сменил насмешливый тон на приторно-вкрадчивый: то словно случайно заденет плечом в узком коридоре, то подарит «за хорошую уборку» дешёвую шоколадку, глядя так, будто вручает ключи от рая. Полина, оглушённая первой в жизни влюблённостью, впитывала эти знаки внимания как губка. Ей казалось, что под броней барских замашек скрывается ранимая, одинокая душа.

Но однажды вечером, когда Регина уехала в область на конгресс предпринимателей, иллюзии рухнули.

Артём вернулся поздно, разогретый алкоголем и азартом. Зайдя на кухню, где Полина мыла посуду, он без лишних слов прижал её к столешнице. В его глазах больше не было шутки — только глухая, хозяйская уверенность в собственной вседозволенности.

– Ну что, Золушка, хватит ломаться, – хрипло выдохнул он, больно сжав её запястья. – Ты же сама этого хотела.

Полина замерла от ужаса, ощущая хмельное дыхание и давящую тяжесть чужого тела. В памяти вспыхнул сухой мамин наказ: «Храни честь девичью». Страх переплавился в острую, отчаянную злость. Вырвав руку, она изо всех сил толкнула Артёма в грудь. 

Тот, не ожидавший отпора от «тихой мышки», оступился, задел край стола и повалился на пол, увлекая за собой хрустальную вазу. Ваза разлетелась на тысячи мелких осколков.

– Су.ка, – прошипел Артём, подбираясь на полу. Его лицо исказилось злобой. – Да ты кто такая? Нищебродка деревенская! Завтра же вылетишь отсюда на улицу!

Он ушёл, громко хлопнув дверью своей комнаты. Полина опустилась на корточки прямо на мелкую хрустальную крошку. Слезы не текли — в груди образовалась холодная, выжженная пустота. Сказка закончилась, не успев начаться.

Но настоящий удар ждал её утром.

Регина вернулась раньше времени. Не успела Полина вынести собранный в пакетик хрусталь, как хозяйка дома влетела в гостиную. Лицо её было перекошено от гнева. За её спиной стоял Артём — с аккуратно наклеенным на лоб пластырем и невинным взором жертвы.

– Ах ты, дря.нь! – с порога закричала Регина, визгливо и страшно. – Я тебя, др.янь деревенскую, приютила, копейку твоей матери перевожу, а ты на моего сына кидаешься? Обокрасть решила? У него из сейфа в кабинете тридцать тысяч пропало! Он тебя за руку поймал, а ты его вазой оглушила?!

Полина онемела. Воздух застрял в горле.

– Я... я ничего не брала.  Он сам... – залепетала она, переводя дикий взгляд с Регины на Артёма. Тот лишь едва заметно ухмыльнулся, прячась за плечом матери.

– Заткнись! – отрезала Регина. – Сумку сгребла и вон отсюда! Скажи спасибо, что в милицию не заявлю — ради твоей матери, дуры, пожалею. Но денег за этот месяц ты не получишь, они пойдут в счёт ущерба!

Полину выставили за ворота за пять минут. Стойкий запах дорогих духов Регины всё ещё преследовал её, смешиваясь с пылью проезжающих машин. Она стояла у высокого белого забора с клетчатой сумкой в руках, без единой копейки в кармане, с пылающими от унижения щеками. В городском маршрутном такси у неё не было денег даже на билет, а на автовокзале никто не стал бы слушатъ истории про обманутую деревенскую девчонку.

Она побрела вдоль дороги, не разбирая пути. Город, казавшийся вчера грандиозным и манящим, теперь рычал на неё железом и бетоном, сжимая в тисках абсолютного одиночества.

Возле небольшого сквера около неё затормозила знакомая синяя «семерка». Окно опустилось. За рулём сидел Марк.

– Полина? – он выскочил из машины, озабоченно всматриваясь в её бледное, искажённое лицо. – Что произошло? Я заезжал к Артёму, Регина орёт, что ты воровка...

– Я не брала! – выкрикнула Полина, и только сейчас её прорвало. Слёзы брызнули из глаз, она зарыдала навзрыд, сотрясаясь всем телом. – Я не брала, он сам... он ко мне лез, а потом... а деньги я не трогала!

Марк помолчал, тяжелея взглядом. Он снял очки, протёр их свитером — медленно, точно выигрывая время, чтобы подавить подступившую тошноту от поступка друга.

– Верю, – тихо сказал он. – Прости. Я знал, что он дрянь, но не думал, что до такой степени. Садись в машину.

– Куда? – испуганно отшатнулась она.

– На вокзал. Или ко мне, чай попьёшь, успокоишься. Не бойся, Поля. Я тебя не трону.

В скромной двухкомнатной квартире Марка пахло книгами, растворимым кофе и какими-то железяками. Он налил ей горячего чая, достал сушки и сел напротив. Полина, всё ещё дрожа, поведала ему всё — про остывший рукомойник дома, про маму, которая забирает её зарплату, про вазу и гнусную ложь Артёма.

Марк слушал молча, сжав кулаки.

– У Артёма нет никаких пропавших тысяч, – наконец сказал он. – Он просто перестраховался. Понял, что ты молчать не будешь, если он тебя обидит, и сыграл на опережение перед матерью. Регина для него — святое, вернее, её кошелёк. А деньги твои... Вера, твоя мать, получала их каждый понедельник. Регина ей исправно переводила.

Полина замерла с чашкой у губ.

– Как... каждый понедельник? Но мать сказала, что пока ничего не приходило... Она сказала, что Регина отдаст всё в конце года...

Марк тяжело вздохнул и отвёл глаза:

– Твоя мать просто забирала всё себе, Поля. Ей так было удобнее. Чтобы ты не сбежала и не потратила «на глупости».

В этот момент внутри Полины что-то окончательно надломилось, но не разрушилось, а, наоборот, срослось — крепко, намертво. Детская наивность, мягкость, дурацкая привычка верить каждому слову взрослых и «городских» сгорела дотла. Исчезла та глупенькая девочка в платье в мелкий цветочек, которая ждала сказку.

Она аккуратно поставила чашку на стол. Вытерла слезы кулаком — твёрдо, по-взрослому.

– Сколько стоит билет до моей деревни? – спросила она.

– Я куплю тебе билет, – сказал Марк. – И дам немного денег на первое время. Не надо возвращать.

– Надо, – отрезала Полина. – Я отдам. Только дай мне свой адрес.

На следующий день она вернулась домой. Автобус всё так же пылил по грунтовке, но Полина смотрела в окно уже другими глазами. На остановке её никто не встречал.

Она вошла в родную избу. Мать сидела у стола и перебирала фасоль. Увидев дочь с сумкой, она даже не удивилась, лишь поджала губы:

– Припёрлась? Регина звонила. Сказала, ты их обворовала и опозорила меня. Дура ты, Полька. Такой шанс упустила!

Полина не стала плакать. Она подошла к столу, опёрлась о него руками и посмотрела матери прямо в глаза — впредь без страха и без дочерней покорности.

– Регина переводила деньги каждый понедельник, – чеканя каждое слово, произнесла Полина. – Где они, мама?

Мать поперхнулась, бледнея на глазах. Краска сбежала с её щёк, уступая место суетливому испугу. Она не ожидала этого тона. Не ожидала, что её наивная Полечка может так смотреть — сурово, насквозь.

– Я... я на хозяйство... на корову...

– Вы отдадите мне всё до копейки, – тихо, но так, что гул пошёл по избам, сказала Полина. – А потом я уеду. В район. Поступлю в швейное училище, как хотела. И жить буду сама. Без вас. И без Регины.

Мать молчала, впервые в жизни не найдя, что ответить дочери.

Через два месяца Полина уже жила в общежитии в районном центре, работала по вечерам в ателье и училась. В её жизни больше не было места чужим указкам, барским яблокам и сладким обманам. Она отдала Марку долг с первой же настоящей, самостоятельно заработанной зарплаты, приложив к конверту короткую записку: «Спасибо, что помогли».

Настоящая жизнь оказалась суровой и холодной, как вода в деревенском рукомойнике. Но Полина больше не боялась замерзнуть. Внутри неё теперь горел собственный, ни от кого не зависящий огонь.

Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг https://t.me/NightStoryNotifyBot