— Я скотину не лечу, — отрезала Валя. Мне пришлось впервые в жизни спасать овчарку.
— Убирай эту падаль с крыльца, Мишка! — рявкнула Валя.
Дверь чуть не слетела с петель. Валентина задвинула железный засов. Я в это время у окна стояла. Занавеску отодвинула. Дождь хлестал так, что соседских ворот не видно. Но Мишку я разглядела.
Михаил стоял на коленях прямо в луже. В руках он держал огромную немецкую овчарку. Собака висела тряпкой. Голова болталась над резиновыми сапогами Михаила.
— Валя! Открой! — заорал Мишка.
Он ударил плечом в дверь. Засов лязгнул.
— Пошел вон, пьянь! — крикнула из-за двери Валентина.— Он дышит! Валюша, спаси Бурана!— Я фельдшер, а не ветеринар. Людей лечу. Скотину — нет.— Валя! Я долг отдам!
Наступила тишина. Дождь стучал по крыше из профнастила. Я накинула пуховый платок и вышла в сени. Не удержалась. Деревня всё видит. А тут такое дело.
Дверь Валентины скрипнула. На пороге стояла Валька. В халате, с фонариком. Луч света ударил Мишке в лицо.
— Какой долг? — процедила Валя.
— Все 45 тысяч. Завтра же. Только уколи ему что-нибудь!
Валя никогда не любила животных. Как топором отрубило с тех пор, как в детстве её соседский цепной пёс покусал. Шрамы на ноге остались. Она собак за километр обходила. Даже дворняжку свою не заводила. Калитка всегда на замке.
— В дом не пущу, — отрезала Валентина.— В сарай! — взмолился Мишка. — В сарай пусти!
Михаил тяжело поднялся. Овчарка весила килограммов сорок. Сосед потащил Бурана по двору. Валя молча пошла впереди. Я засеменила следом.
В сарае пахло старым сеном и сыростью. Валя включила лампочку под потолком. Тусклый свет выхватил старый верстак.
— Клади сюда, — скомандовала она.
Мишка сгрузил собаку на доски. Буран хрипел. Из пасти капала розовая пена. Глаза закатились. Шерсть на боках слиплась от грязи.
— Чего стоишь? — зыркнула на меня Валя. — Степановна, живо за горячей водой. Два чайника кипяти. И таз неси.
Я кивнула и побежала в дом. Пока вода грелась, я в окно посматривала. Что же случилось? Овчарка эта дорогая. Городская жена Мишки, Эльвира, её из питомника привезла. Хвасталась у автолавки, что за 80 тысяч купила. Для охраны и разведения. А пес злющий был. На цепи сидел круглые сутки.
Через десять минут я притащила таз и чайник. Валька уже натянула резиновые перчатки.
— Держи ему пасть, — бросила она Михаилу.— Он не укусит?— Держи, кому говорю!
Валя взяла шприц. Иголка вошла в мышцу Бурана. Пёс даже не дернулся.
— Что с ним? — спросила я, ставя таз на табуретку.— Отравление, — припечатала Валентина. — Крысиный яд, похоже. Кровь не сворачивается. Мишка, чем кормили?
Михаил отвел глаза.
— Эля вчера суп давала. Из маркетплейса банки какие-то заказывала. Срок годности вышел.
— Врешь, — спокойно сказала Валя. Она достала кусок резинового шланга. — Не от консервов пена идет. Кто травил?
Мишка затрясся. Руки его в собачьей шерсти дрожали.
— Да Эля это... Поругались они с Бураном. Он ей сапоги итальянские порвал. Она на него с вилами. А он её за подол прихватил. Не укусил, Валь! Просто припугнул. Эля орала полдня. А к вечеру кусок мяса ему кинула. Я не видел, Валь. Клянусь, не видел!
Валя хмыкнула. Она смазала шланг вазелином из баночки.
— Держите крепко. Сейчас промывать будем.
Следующие три часа мы не разговаривали. Только вода в тазу краснела. Валя вливала воду. Ждала. Сливала. Буран хрипел, вырывался в бреду. Мишка навалился на пса всем весом. Я держала задние лапы.
Руки у Вали двигались четко. Как на конвейере. Двадцать лет на скорой помощи в райцентре даром не прошли. Но лица на ней не было. Губы сжаты. Шрам на щеке побелел.
К пяти утра пес задышал ровно. Пена идти перестала.
— Жить будет? — прошептал Михаил.— Должен, — Валя стянула перчатки. Бросила их в ведро. — С тебя 45 тысяч, Миша. И 5 тысяч за препараты.
Михаил опустил голову.
— Валюша, нет у меня сейчас. Эля все деньги на карточке держит. А карточка у нее.— Ты мне час назад долг обещал, — голос Вали стал ледяным.— Я думал, ты не возьмешь! Мы же соседи! — возмутился Мишка. — Ты же его не вылечила еще толком! Вон, лежит колодой!
Валентина подошла к верстаку. Взяла кусок хозяйственного мыла. Молча пошла к умывальнику в углу сарая.
— Забирай свою псину, — процедила она. — И катись.
— Валь, он же тяжелый. Куда я его потащу по грязи? Эля спит. Она меня убьет, если я его обратно притащу. Она ждала, что он подохнет.
Я ахнула. Валя резко обернулась.
— Она хотела, чтобы он сдох?— Да. Сказала, на помойку выкинуть. А мне жалко. Я же его щенком помню, — Мишка размазал слезы и грязь по лицу.
Валентина вытерла руки вафельным полотенцем. Посмотрела на Бурана. Пёс открыл один глаз. Желтый, мутный. Он слабо стукнул хвостом по доскам.
— Пусть до вечера здесь лежит, — сказала Валя. — А ты иди за деньгами. Без 50 тысяч на порог не суйся.
Мишка выскочил за дверь так быстро, будто за ним черти гнались. Калитка хлопнула.
Мы с Валей остались в сарае. Я налила остатки кипятка в железные кружки. Достала из кармана заварку.
— Зачем он тебе, Валя? — спросила я тихо. — Долг этот. Ты же знаешь, Эля ему копейки не даст.
— Три года должны, Степановна, — отрезала Валентина. — Как на машину им не хватало, так «Валечка, выручи». А теперь я у них в батраках? Не выйдет.
Буран тихо заскулил. Валя вздрогнула. Но подошла к верстаку. Достала старый пуховик из угла. Бросила его на пол. С трудом стянула овчарку с досок на теплую куртку. Собака ткнулась носом ей в сапог.
— Спи давай, чудовище, — буркнула Валя. Но руку на его голове задержала на секунду дольше, чем нужно.
Утром дождь кончился. В деревне запахло мокрой землей и навозом. Я вынесла курам зерна. И тут услышала гудок.
У дома Валентины остановилась красная иномарка. Дверь распахнулась. Из машины вылезла Эля. На каблуках, в розовом плаще. Волосы выкрашены в блонд. Губы поджаты. За ней семенил помятый Михаил.
Я бросила тазик с зерном у забора. Деревня такого не пропустит. Нюрка-продавщица из сельпо уже шею тянула через штакетник.
Эля пнула калитку Вали сапогом.
— Открывай, шаманка! — крикнула она.
Валентина вышла на крыльцо в старой фуфайке. В руках она держала пустое ведро.
— Чего орешь? Не на базаре.
Эля подошла вплотную. От нее несло дорогими духами.
— Где моя собака? — процедила она. — Мой муж, придурок, сказал, что притащил её сюда.— Твоя собака у меня в сарае. Оклемалась.— Отлично. Выводи. Мы её забираем. Покупатель из города едет. На цепь в гаражи заберет. За 20 тысяч договорилась.
Мишка за спиной жены стоял бледный. В землю смотрел.
Валя поставила ведро на доски.
— 50 тысяч принесла? — спокойно спросила Валентина.— Какие 50 тысяч? — взвизгнула Эля. — За то, что ты грязными руками в моей собаке ковырялась? Да я на тебя жалобу в полицию напишу! За незаконную ветеринарную деятельность! У тебя лицензия есть?
Я аж воздухом подавилась. Нюрка у забора охнула.
Валентина не моргнула глазом.
— Лицензии нет. А долг ваш есть. 45 тысяч. Плюс 5 за лекарства.
— Ни копейки не получишь! Миша, иди в сарай, тащи Бурана в багажник!
Михаил сделал шаг к сараю. Валентина взяла вилы, прислоненные к крыльцу. Уперла их черенком в грудь Мишке. Тот встал как вкопанный.
— Ты, Эля, послушай меня, — голос Вали стал тихим, таким, что я невольно шаг вперёд сделала. — Собака эта твоя. По документам. Но я её три часа от смерти откачивала. И сердце у неё сейчас слабое. Ты её на цепь в гаражи — она через неделю ноги протянет.
Валя перехватила вилы удобнее. — Ты мне деньги отдашь. Не за собаку. За машину. А Буран пока у меня поживет.
Мишка вдруг выступил вперед.
— Эль, ну правда... — начал он.
— Заткнись, тряпка! — Эля развернулась к нему. Лицо перекосило. — Ты за кого? За эту шаманку?
— За тебя, — тихо сказал Мишка. — Я за тебя пятнадцать лет как за каменной стеной. Только стена эта мне всю спину стерла. Валь, извините нас. Деньги будут сегодня вечером.
Эля раскрыла рот. Закрыла. Развернулась к машине. Красный плащ мелькнул в воздухе, когда она рванула дверь с такой силой, что стекло задребезжало.
— Ты со мной поедешь или останешься с этими убогими? — крикнула она Мишке.
Михаил посмотрел на жену. Потом на сарай, где за стенкой лежал Буран. Потом на Валю.
— Поехали, — сказал он обреченно и полез на пассажирское сиденье.
Машина взревела и укатила, брызнув грязью из-под колес. Нюрка проводила её взглядом и скрылась за штакетником — побежала по деревне разносить новости.
Валя поставила вилы к крыльцу. Посмотрела на меня.
— Чего стоишь? Иди завтрак вари. И воды еще нагрей, ему укол через два часа.
Я пошла, но оглянулась. Валентина сидела на нижней ступеньке крыльца. Достала пачку «Примы», закурила. И в первый раз за много лет я увидела, как у неё дрожат пальцы.
День тянулся медленно. В три часа приехал участковый Петрович на УАЗике. Нюрка донесла. Петрович — мужик старый, бывший военный. С Валей церемониться не стал.
— Валь, протокол писать буду. Жалоба от гражданки Буровой.
— Пиши, — Валя даже с табуретки не встала. Буран лежал у неё в ногах на старом матрасе. Пёс уже голову поднимал и ел из рук вареную курицу.
— Говорит, ты незаконно её имущество удерживаешь и угрожаешь вилами.
— А она говорит, что мужа спаивает и собак ядом травит, — спокойно ответила Валя.
— Хочешь, я тебе пробирку с промывными водами дам? На анализ. В райцентре подтвердят — крысиный яд, антикоагулянт.
Петрович крякнул.
— Ты бы, Валя, так-то поосторожнее.
— А что мне осторожничать? Я сорок лет людей спасаю. А пса этого жалко. Он не виноват, что хозяйка — тварь.
Участковый помолчал. Потом закрыл блокнот.
— Валь, договорись мирно.
— Договорюсь, — кивнула Валя. — Когда деньги отдадут. Все пятьдесят.
Петрович уехал. А в шесть вечера подъехала та же красная иномарка. Из машины вылезла Эля одна. Плащ нараспашку. В руке — конверт.
— Выходи, — крикнула она.
Валя вышла с крыльца. Буран на шатких ногах поплелся за ней. Я в окно глядела — дух захватывало.
Эля бросила конверт на землю.
— Здесь 50. Отдай собаку. И чтоб духу твоего у моего забора не было.
Валя наклонилась. Подняла конверт. Не открывая, сунула в карман фуфайки.
— Буран, ко мне, — позвала Эля, хлопнув ладонью по бедру.
Пёс посмотрел на неё. Желтым, мутным глазом. И сел. Прямо у ног Вали.
Эля побелела.
— Что ты сделала с моей собакой?
— Ничего, — Валя положила руку на голову Бурана. — Он сам решает.
— Буран, ко мне! — заорала Эля так, что соседские куры закудахтали.
Пёс не двинулся. Только лизнул Валю в ладонь.
Эля рванула с ноги сапог и запустила в собаку. Попала в голову. Буран взвизгнул, но не ушел. Только прижал уши.
— Су.ка! — заорала Эля. — Су.чка! Я заявлю! Я тебя закопаю! И собаку эту усыплю! Слышишь?
Она села в машину. Хлопнула дверью. Стекло опустилось.
— Последний раз говорю — отдай.
— Не отдам, — сказала Валя. — Ты на него права лишилась, когда мясо с ядом кинула. Справка из ветлаборатории у меня уже на руках. Я сегодня на своей разбитой «Ниве» в райцентр съездила, пока ты спала.
Эля захлопнула окно. Машина уехала.
А Буран остался. Лег у крыльца, положил голову на лапы. И вздохнул так, как вздыхают люди, которые наконец-то нашли свой дом. В собачьем взгляде нет смысла, который вкладывают люди. Нет «спасибо», нет «люблю», нет «я твой навеки». Там есть только одно: «Ты хороший».
И всё. Собака не размышляет о вечности. Она просто живёт здесь и сейчас, и в это «сейчас» ты — хороший. А завтра будет новое «сейчас».
Валя села рядом. Опустила руку, почесала пса за ухом.
— Ну что, чудовище, — сказала она тихо. — Жить будем. А на людей не обижайся. Не все они такие, как та.
Я вышла с двумя кружками чая. Села рядом. Деревня уже затихала, только Нюрка издалека махала мне через забор — молодец, мол, Валя-то наша.
— А Мишка как же? — спросила я.
— Мишка, — Валя отхлебнула чай, поморщилась — горячий. — Мишка сегодня вечером сумки соберет. Я ему гараж пустой обещала на первое время. Он ко мне вчера пришел — сказал, что уходит от нее. Не из-за собаки. Из-за себя. Пятнадцать лет боялся.
— А Буран?
— Буран мой теперь, — Валя допила чай, поставила кружку на крыльцо. — Документы я оформила. Эля сама расписалась, когда заявление в полицию писала, что собака ей не нужна и пусть «хоть сдохнет». Петрович подсуетился.
Я не поверила своим ушам. Валя усмехнулась, встала, потянулась.
— Всё, Степановна. Спать иди. Завтра Бурана в район везу, прививки делать. И машину в ремонт отдам наконец-то.
Она ушла в дом. Буран приподнял голову, посмотрел ей вслед. И медленно, тяжело поднявшись, побрел за ней на скрипучее крыльцо.
Я осталась во дворе. Допила чай. В окне у Вали горел свет. Она сидела за столом, считала деньги из конверта. И улыбалась. Первый раз за много лет.
А на полу, прямо на старом половике, спала немецкая овчарка. И во сне била хвостом.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации