Всё будет хорошо!

Нине понравилась запись

Всё Будет Хорошо!
29 июля в 13:05

:) ОСКОЛКИ ЧУЖОЙ ПАМЯТИ
Говорят, Москва не верит слезам. На самом деле Москва вообще ничему не верит. Она слишком огромная, слишком шумная и слишком занятая собой, чтобы замечать отдельные человеческие песчинки. Здесь легко затеряться, но еще легче — стереться из чужой памяти.
Илья сидел на кухне съемной «однушки» на окраине Выхино. На часах было три часа ночи. За окном монотонно шумел МКАД, а на облупленном подоконнике догорала уже третья за час сигарета. В руке он сжимал старый, потертый кнопочный телефон. Настоящий раритет по нынешним временам. Этот аппарат принадлежал его отцу, Матвею Петровичу, пропавшему без вести ровно две недели назад.
В полиции заявление, конечно, приняли. Но дежурный капитан, устало потирая переносицу, сразу опустил Илью на землю:
— Парень, твоему отцу шестьдесят восемь. Документы дома оставил? Дома. Деньги на карточке? На месте. Телефон старый дома? Дома. Никаких записок, никаких врагов. Альцгеймер у него начинался, сам же говоришь. Ушел гулять в Лосиный Остров и заблудился. Жди. Волонтеры ищут, мы ищем.
Но Илья знал, что отец не просто заблудился. Матвей Петрович, бывший инженер-конструктор, даже с начальной стадией склероза обладал удивительно цепким умом. Он вел дневники. И в этих дневниках, которые Илья нашел под матрасом отцовской кровати, было слишком много странного.
«14 марта. Сегодня встретил на бульваре соседа, Павла Ивановича. Он шел в одном ботинке и плакал. Сказал, что его квартиры больше нет. На ее месте — глухая стена. Я хотел проводить его до дома, но отвлекся на звонок. Повернулся — Павла нет. И телефона его в моих контактах больше нет. Странно».
«22 апреля. Из памяти вымываются лица. Сегодня полчаса вспоминал имя своей первой жены, твоей матери, Ильюша. Нашел фотокарточку — а вместо ее лица там белое пятно. Что-то забирает нас по частям».
«10 мая. Они приходят, когда о человеке забывают. Если тебя никто не держит в мыслях, ты становишься прозрачным. Мир подчищает лишнее, как плохой редактор».
Илья закрыл блокнот. На душе было скверно. Последние три года их отношения с отцом были, мягко говоря, натянутыми. После смерти матери Илья полностью ушел в работу. Строительный бизнес, бесконечные тендеры, суды с субподрядчиками, долги, кредиты. Ему казалось, что он бьется ради их общего будущего, ради того, чтобы купить отцу нормальный домик в Подмосковье, увезти его из этой душной многоэтажки.
А отец просто хотел поговорить. Он звонил Илье по пять раз на дню, рассказывал какие-то глупости про птиц на кормушке, про старые книги, про соседа, который «стал бледным». Илья злился. Огрызался: «Пап, мне некогда, у меня проверка из налоговой!», «Пап, давай завтра, я на совещании!».
И вот теперь это «завтра» наступило. И в нем отца не было.
Самое страшное началось три дня назад. Илья начал замечать, что вещи отца в квартире теряют отчетливость. Старый серый пиджак, висевший в прихожей, казался блеклым, словно из него выстирали всю краску. А сегодня утром Илья с ужасом обнаружил, что не может вспомнить цвет глаз своего отца. Серые? Карие? Голубые? В памяти всплывал лишь размытый силуэт.
«Мир подчищает лишнее», — зазвучал в голове голос из дневника.
Илья вскочил со стула. Сердце бешено колотилось. На часах — четвертый час утра.
— Нет, — вслух произнес он в пустоту кухни. — Я не забуду. Я не отдам тебя.
Он схватил куртку, сунул в карман отцовский блокнот, старый кнопочный телефон и выбежал в подъезд. Куда идти? В Лосиный Остров? В полицию? Куда бежать, если человека стирают из самой реальности?
На улице было зябко. Туман выползал из промзоны, окутывая серые коробки девятнадцатиэтажек. Илья шел пешком, сам не зная куда. Ноги сами привели его к небольшому скверу у метро, где они с отцом когда-то давно, еще в детстве, ели мороженое.
Сквер был пуст. Лишь на одной из лавочек, под тусклым светом мигающего фонаря, сидел человек. На нем было легкое серое пальто, а на голове — старомодная кепка.
Илья замер. Сердце пропустило удар. Его потянуло туда, словно магнитом.
Он подошел ближе. Человек сидел неподвижно, глядя перед собой. Его лицо казалось смазанным, как на фотографии с длинной выдержкой. Черты расплывались, не давая взгляду зацепиться за детали.
— Папа? — тихо позвал Илья.
Человек не шелохнулся. Илья сделал еще шаг и похолодел. Сквозь полупрозрачную фигуру мужчины была отчетливо видна деревянная спинка лавочки. Сквозь его плечо просвечивал куст сирени.
— Папа, это ты? — Илья упал перед лавочкой на колени.
Мужчина медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, повернул к нему голову. Вместо глаз были две темные, туманные впадины. Но в очертаниях губ промелькнуло что-то до боли знакомое.
— Илья?.. — голос прозвучал тихо, словно шелест сухой листвы. — Ты пришел? А я... я почти ушел. Меня уже почти не осталось.
— Что с тобой, папа?! Где ты? Куда ты пропал? — Илья попытался схватить его за руку, но его пальцы прошли сквозь холодный, как лед, воздух. Ладонь отца была соткана из тумана.
— Меня никто не помнит, сынок, — тихо сказал Матвей Петрович. — Ты был занят. Твоя работа, твои заботы... Я не виню тебя. Мир так устроен. Когда ты становишься никому не нужен, когда о тебе перестают думать, удерживающая нить рвется. И ты просто... растворяешься в пустоте. Здесь много таких. Мы ходим среди вас, но вы нас не видите. Мы — те, кого забыли.
— Я не забыл! — закричал Илья, и слезы хлынули из его глаз. — Папа, я помню тебя! Я каждую секунду о тебе думаю!
— Нет, Илюша, — мягко качнул головой призрачный отец. — Ты думаешь о своем чувстве вины. Ты думаешь о том, что не успел сказать, о своих кредитах, о судах. Ты думаешь о себе рядом со мной. А обо мне самом — настоящем, живом — ты давно не думал. Вспомни... какого цвета были мои любимые чашки? Какую песню я напевал, когда чинил твои игрушки?
Илья замер. Вопрос ударил под дых. Он судорожно пытался вспомнить. Любимые чашки... синие? Нет, зеленые, с отбитой ручкой. А песня... Какая-то старая, советская, про геологов или монтажников. Память выдавала лишь обрывки, сухие факты, но не живые эмоции.
Контуры Матвея Петровича стали еще бледнее. Ноги его уже полностью растаяли, превратившись в серую дымку, стелющуюся по асфальту.
— Прости меня... — прошептал Илья, утыкаясь лицом в свои колени. — Прости меня, дурака. Я все отдал бы, чтобы вернуть тот день, когда ты звонил мне про своих птиц. Я бы слушал тебя часами. Папа, пожалуйста, не уходи.
В этот момент в кармане Ильи завибрировал старый кнопочный телефон. Тот самый, отцовский.
Илья достал его. На маленьком монохромном экране высветился входящий вызов. Номера не было. Было написано только одно слово: «ПАМЯТЬ».
Экран мигал желтым светом. Илья дрожащими пальцами нажал на зеленую кнопку и поднес трубку к уху.
— Алло? — крикнул он.
Из динамика донесся не голосок отца, а странный, многоголосый гул. Словно тысячи людей одновременно шептали что-то в темноте. А потом сквозь этот гул пробился чистый, женский голос. Это был голос его матери, умершей семь лет назад.
— Илюша, — сказала она. — Телефон — это проводник. Нас держит здесь только тепло вашей любви. Не мысли, не логика, а именно тепло. Вспомни его сердцем, сынок. Вспомни то, что делало его счастливым. Только так ты сможешь потянуть за ниточку.
Связь оборвалась. Экран телефона погас.
Илья поднял глаза. Отца осталось совсем мало — лишь бледный контур груди и головы, который уносил ночной ветер.
«Вспомнить сердцем...» — пронеслось в голове у Ильи.
Он закрыл глаза. Он перестал думать о полиции, о долгах, о дневниках. Он заставил свой разум замолчать. Он вернулся назад. На двадцать лет назад.
Лето. Деревня. Пахнет скошенной травой и нагретой на солнце крышей старого сарая. Отец стоит у верстака. На нем старая, выцветшая фланелевая рубашка в синюю клетку. Рукава закатаны. Руки у него большие, мозолистые, но удивительно аккуратные. Он строгает доску для новой книжной полки. Стружка летит во все стороны, золотая в лучах солнца. Отец улыбается, щурится от опилок и тихонько напевает: «А туман ложится на тайгу...»
Илья, маленький десятилетний мальчишка, сидит рядом на перевернутом ведре и с обожанием смотрит на отца. Отец оборачивается, подмигивает ему и достает из кармана рубашки припрятанную конфету — простую «Коровку», которая немного подтаяла от тепла его тела. Она самая вкусная на свете.
— Держи, строитель, — говорит отец. И его глаза... Боже, его глаза! Они были удивительного, теплого янтарно-карего цвета. С добрыми морщинками у век.
Илья распахнул глаза.
— Янтарные! — громко выкрикнул он в пустоту сквера. — Папа, у тебя были карие глаза с золотыми крапинками! И рубашка синяя, фланелевая! И ты любил конфеты «Коровка», потому что мама всегда ругала тебя за сладкое!
Туман вокруг лавочки вдруг завихрился. Воздух стал плотным, горячим, словно в сквер ворвалось южное лето.
Илья вгляделся в тающий силуэт. И увидел, как бледные, прозрачные контуры начали наливаться цветом. Сначала проступили линии плеч. Потом серая ткань пальто обрела отчетливую текстуру. И самое главное — на лице отца, сквозь морок и пустоту, открылись глаза. Янтарно-карие. Живые. Наполненные слезами.
— Илюша... — произнес Матвей Петрович. Но теперь этот голос был плотным, сильным, родным.
Отец тяжело вздохнул, его грудь высоко поднялась, впуская в легкие воздух этого мира. Он опустил взгляд на свои руки — они больше не были прозрачными. Это были обычные руки пожилого человека, с пигментными пятнами и выступающими венами.
Илья бросился вперед. На этот раз его руки не встретили пустоту. Он крепко обнял отца, почувствовав жесткую ткань его пальто, тепло его тела и родной запах — запах табака, старых книг и дешевого одеколона.
— Я здесь, папа, я здесь, — рыдал Илья, утыкаясь отцу в плечо. — Больше никогда. Слышишь? Больше никогда я не забуду.
Матвей Петрович обнял сына в ответ, его руки мелко дрожали.
— Ты удержал меня, сынок. Ты успел. Знаешь, там, в темноте... там было очень холодно. Но когда ты вспомнил ту конфету... мне показалось, что меня согрело солнце.
Они сидели на лавочке вдвоем, пока предрассветный туман окончательно не рассеялся под первыми лучами солнца. Москва просыпалась. Начинали ходить первые автобусы, где-то вдалеке загромыхало метро. Город снова наполнялся шумом, суетой и миллионами забот.
Но для двух людей в этом сквере мир изменился навсегда.
Илья помог отцу встать. Матвей Петрович немного пошатнулся — ноги еще плохо слушались после «того» берега, — но крепко оперся на руку сына.
— Ну что, пошли домой? — тихо спросил Илья.
— Пошли, Илюша. Домой.
— Знаешь, пап... Я тут подумал. К черту этот тендер. Давай в субботу поедем на дачу? Посмотрим, что там с крышей сарая. И полку новую сделаем для твоих книг.
Матвей Петрович посмотрел на сына, и его янтарные глаза засветились неподдельным, мягким счастьем.
— Обязательно поедем, сынок. Обязательно. А по дороге купим «Коровку». Мама ведь теперь не отругает.
Они шли по просыпающейся улице, плечом к плечу, два человека, которые смогли победить саму пустоту. А в кармане Ильи лежал старый кнопочный телефон. Его экран был чист, но Илья знал: пока в сердце горит любовь, никакие законы холодного мира не смогут стереть тех, кто нам по-настоящему дорог. Люди пропадают, когда о них забывают. Но пока мы помним — они бессмертны.
КОНЕЦ Автор : Швец Елена Ивановна.