Истории на ночь...продолжение

Galina понравилась запись

Истории На Ночь...продолжение
16 января в 14:27

Сырой ребёнок. Татьяна только и успела увидеть, как бабка кладёт младенца в печь
Дорогу замело. Выезжала Таня из дома посуху, колёса старенькой иномарки резво упиралась в усыпанную жухлой травой дорогу. Через несколько минут пошёл снег.

Липкий, противный. Таня даже подумала вернуться домой, но посмотрела на сумку, лежащую на заднем сидении, и больше уже не думала о возвращении. Два раза она уже переносила третий скрининг. Медсестра из женской консультации звонила каждый день и уже требовала приехать, грозилась не выдать документы для роддома.

Таня с мужем купили дом в глухой деревушке осознано. Им хотелось иметь место, где можно отдохнуть от городской суеты, от дачников, которые днями и ночами что-то праздновали под громкие звуки из колонок и жарили шашлыки.

В "Синюжном" было тихо. В основном зимовали старики, те, что были моложе, использовали участки своих родителей под посадки. До города всего три часа езды. И то из-за плохой дороги. Рядом только болотистая местность, нет ни озера, ни реки, вот и не интересна была эта деревенька. А Камушкиным понравилась.

Игорь с удовольствием работал с деревом, чинил старый дом, а Таня выращивала в огороде всё, что душе угодно и отдыхала. А этим летом отдыхать было вдвойне приятнее. Камушкины ждали ребёнка. Приезжали на дачу каждые выходные, а когда Таня ушла в декрет, то осталась жить за городом до самых холодов. Весь сентябрь было жарко, душно, в город не тянуло. Да и октябрь радовал тёплой погодой, настоящее "Бабье лето".

Игорь улетел в командировку, договорившись на работе заранее, чтоб к моменту родов будет с женой. Когда в последний раз муж звонил жене, она не сказала, что осталась на даче ещё на неделю, хотя должна давно была уехать в город.

Воздух успокаивал, убаюкивал. Таня часто сидела в кресле на веранде с закрытыми глазами и дышала-дышала. Тёплый, пропитанный дымом и медовыми травами, воздух убаюкивал. Из этого уютного гнёздышка не хотелось уезжать в слякотный город. Время здесь как будто остановилось.

Снег шёл так сильно, что вскоре превратился в белую ватную стену. Всё вокруг стало совершенно белым. Похолодало. Дальше от деревни снег, видимо, уже лежал, и теперь до трассы Тане пришлось ехать больше часа.

В один момент она резко затормозила и огляделась. Ей неожиданно стало страшно. А снег всё шёл и шёл, тёмное низкое небо давило.

Она съехала с дороги! Свернула не туда! Потерялась.

Таня вышла из машины, и пошла обратно, чтобы проверить свои догадки. Свежий снег лежал пушистым ровным слоем. Одинаковые деревья повсюду и незнакомая местность.

Ветер подул неожиданно, холодный, колкий. Таня быстро вернулась в машину, принялась дуть на замёрзшие пальцы, а потом стала разворачиваться, чтобы ехать обратно. Колёса всё глубже вязли в бело-чёрной каше, обматываясь комьями. Когда стало ясно, что машина застряла, Таня вышла и принялась подкладывать под колёса всё, что попадалось под руку: ветки, старую сумку, коробки. Но автомобиль не двигался с места.

Таня уже устала, стал ныть низ живота.

"Телефон", опомнилась она и полезла в сумку. Связи не было. Таня начала часто и глубоко дышать, чтобы успокоиться. Она взяла одну лёгкую сумку, переложила в неё документы, и пошла искать дорогу обратно в деревню.

Сапоги вязли в снежно-земляной каше и вытаскивать их с каждым разом, чтобы переступить, становилось тяжелее. В воздухе пахло теперь совершенно иначе, — замороженной травой и тиной.

Когда Татьяна поднялась на пригорок, радостно выдохнула. Вышла на дорогу. Места показались ей слишком знакомыми, да и идти стало легче. Пусть ещё долго, но уже не так безнадёжно.

Она постояла ещё несколько минут, чтобы отдохнуть и снова пошла. Снег к тому времени почти перестал идти. Под ногами хлюпало, земля не готова была надевать зимнюю шубу.

С каждым следующим шагом сил у Татьяны становилось всё меньше. Почему-то хотелось спать, хотя Татьяна последний месяц только этим и занималась, что отсыпалась. Становилось то холодно, то жарко. Хотелось снять с себя эти две кофты, которые пришлось надеть под куртку, но Таню останавливал колючий ветер. Невысокая, в этой куртке и завязанным, как в детстве вокруг талии шарфом, она напоминала идущий на ножках колобок.

Ещё чуть-чуть ещё немного.

На следующем пригорке у дерева, она остановилась на минут десять. Сил идти дальше совершенно не было. Деревня уже виднелась внизу, там, за пролеском, вон уже и первый дом. Даже дымок из трубы был виден.

Татьяне тут же захотелось закричать, позвать на помощь, но вышло тихо, хрипло, сухое горло не могло выдавить ничего стоящего. Она опёрлась спиной о дерево, побоялась сесть на сырую землю, и закрыла глаза, чтобы отдышаться и набраться сил. По ногам что-то потекло, тёплое, водянистое.

Где-то внизу, во дворе крайнего дома, истошно лаяла собака.

— Нюра, а Нюра. Что там, на пригорке, глянь? — дед Ваня щурился, свежий снег слепил глаза.

— А что там? Белки снуют, вот Шарик и рвётся, не ходил с псом на охоту, теперь терпи.

— Тише, тише, — гладил пожилой мужчина своего пса, но он, словно, не замечал хозяина и рвался с цепи.

— Розовое что-то. Отродясь у нас розовых белок не было. Нюра. Посмотри.

— Человек не человек, непонятно. Может кто пакет оставил.

— Ты хоть раз видела, чтобы Шарик на пакет лаял? Во-о-т. Сходим с ним, проверим.

— Куда тебя понесло?... Ой, ну что за мужик. Ваня!

Но дедушка отвязал пса, переобулся в кирзовые сапоги, и, открыв калитку, направился в сторону пригорка.

Шарик, казалось, летел по кромке снега, его лапы почти не касались этой каши, по которой невозможно было идти без усилий. Дед Иван уже стал подумывать, что идея сходить, посмотреть совсем была глупой. Но пёс уже весело махал хвостом наверху, у дерева, и, нервно переступая, звал хозяина.

— Иду, иду, что ты там нашёл.

Краем глаза Таня увидела быстро приближающееся пятно, показалось волк, крупный, матёрый. Таня попыталась встать на ноги и посмотрела на дерево. Спастись можно было только на нём.

Но с сокращающимся между ними расстоянием, испуг пропал. Собака. Фигуру человека, поднимающуюся к ней, Таня увидела потом и провалилась в забытьё.

Очнулась уже в доме, когда знакомая ей бабушка легко шлёпала по щекам.

— Давай, моя хорошая, приходи в себя.

Таня открыла глаза, соседка, бабушка Нюра, с крайнего дома стояла перед ней. Татьяна хотела улыбнуться, но закричала от боли.

— А-а-а-а.

— Ну вот и хорошо, началось. Дозвонился, Вань? — обратилась бабушка к деду, сидящему на кухне.

— Да. Но сказали, что дорога плохая, долго будут ехать.

— Что же ты милая в город не уехала с таким животом? — осуждающе посмотрела на неё старушка.

— Я и поехала, застряла, машина у меня там.

— Ничего с машиной не случится, деду оставишь ключи, найдёт. Сейчас главное ребёнок. Какая неделя?

— 35-36.

— У-у-у, девонька. Давай снимай всё с себя.

— У меня...

— Вижу, что воды отошли, давай, скидывай всё.

— Дед. Воду поставил кипятиться? Хорошо.

— Приедет скорая помощь — отлично, нет, — не бойся, я на своём веку не одного малыша приняла и недоношенных выхаживала, давай, дыши.

Таня послушно полезла на высокую панцирную кровать.

— Неудобно лёжа, ходи, это в роддомах заставляют рожать на столе, так удобнее врачу, а тут, как захочешь.

— У меня что-то совсем сил нет и голова кружится.

— Тогда лежи.

Таня то выныривала из усталости и дышала, то вновь закрывала глаза. Скорой помощи так и не было.

— Давай, милая, ещё, помогай мне. Я знаю, что ты устала, ещё чуть-чуть, подбадривала роженицу бабушка.

— Не кричит ребёнок, Ваня! Ваня, печь посмотри. Таня совсем холодная! Не кричит. Не кряхтит. Ай, беда, беда, — всё, что успела услышать новоиспечённая мать.

Таня закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула, чтобы набраться сил, и попросить показать ей ребёнка, открыла глаза и то, что она увидела, повергло её в шок.

Баба Нюра подошла с младенцем к печи, дед Иван убрал заслонку и... бабушка положила малыша в печь.

— Не-ет, — закричала Таня и попыталась встать с кровати, ноги стали ватными и всю её трясло.

Крик Тани оборвался так же внезапно, как и начался. Ноги действительно подкосились, но дед Иван, оказавшийся рядом, мягко подхватил её и усадил на краешек кровати.

— Да ты обожди кричать-то! — рявкнула бабка Нюра, не отворачиваясь от печи. — Сейчас сама всё увидишь!

Таня, вся в слезах, уставилась на печь. Внутри не было ни пламени, ни углей. Там, на кирпичах, аккуратно была расстелена стопка чистых, выглаженных пелёнок. А сверху, розовый и сморщенный, лежал её сын. Он не плакал, а лишь тихо посапывал, размахивая крохотными кулачками.

— Вот, — сказала бабушка, довольная, и достала ребёнка, закутывая в крайнюю пелёнку. — Прогрела его. Он же холодный на свет появился, еле дышал. Печь то теплая, тут сухо и тепло. Старинный способ.

Сердце Тани упало, а потом подскочило к самому горлу. Она засмеялась сквозь слёзы, истерично и облегченно. В этот момент с грохотом распахнулась дверь, и в дом вошли два фельдшера в заснеженных комбинезонах.

— Ну что, где роженица? — бодро спросила старшая, женщина с умными усталыми глазами.

— Да уж без вас справились, — проворчал дед Ваня, показывая на печь. — Моя-то опять в печку дитятко сунула.

Фельдшер вздохнула, осмотрела младенца и Татьяну, сделала укол.

— Всё в порядке. Способ, конечно, антисанитарный, — бросила она взгляд на Нюру, — но действенный.

Через три часа Таня с сыном уже лежала в районной больнице. Игорь, бледный как полотно, мчался на машине из аэропорта. История про печь стала местной легендой ещё до их выписки. К Тане заходили соседки-старушки, кивали: «Нюра-а, она у нас знатная повитуха, в войну так многих малышей выходила».

Недели через две в районную поликлинику нагрянула съемочная группа. Ведущий, парень с городской причёской, улыбался во все тридцать два зуба.

— Хотим показать героизм простых людей! Народную мудрость! — говорил он Тане, которая зашла в поликлинику на осмотр.

Таня отмалчивалась, наслушавшись шуток про «запекание».

— Говорите с бабушкой Нюрой, — наконец махнула она рукой. — Это её метод.

Группа рванула в «Синюжное». Бабку Нюру застали за засолкой капусты. Она отмахивалась фартуком, потом вдруг прищурилась.

— Ладно, снимайте ваше кино. Покажу, как ребёночка грела.

Она деловито затопила печь, дождалась углей, выгребла их. Внутри осталась тёплая кирпичная полка. Затем она достала из комода огромного резинового пупса в пелёнке.

— Вот технология! — с важным видом уложила она куклу в печь.

Оператор снимал крупным планом. Через пять минут бабка вынула пупса, развернула.

— Жив-здоров! Тёпленький!

Ведущий опешил.

— Но… это же кукла.

— А вы что думали? — удивилась Нюра. — Настоящих-то только в крайнем случае. И не в печь, а в вытопленную печурку. А так-то я семь курсов медсестёр во время войны окончила. Вот главная технология.

Она достала потрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке. «Конспект по акушерству. 1943 год».

— Всю жизнь веду. Каждого ребёнка записываю. Вот и вашу Таню с сыном. Строго по науке. Никакой мистики.

Ведущий бормотал что-то о «синтезе традиций».

— Знания — они и есть традиция, — отрезала бабушка, закрывая тетрадь. — А теперь извините, капуста закиснет. И свет уберите, слепит.

Сюжет вышел скомканный. Но его случайно увидел заведующий кафедрой истории медицины из столицы. Через месяц к Нюре приехал седой учёный. Они проговорили весь вечер.

— Уникальный документ эпохи! — восторженно листал он тетради. — Разрешите использовать записи в моей книге? С вашим именем, конечно.

Бабушка пожала плечами.

— Берите, коли нужно. Только фотографию мою не печатайте, я не фотогеничная.

Книга вышла через полгода. Глава называлась «Полевая практика: записи сельской медсестры-акушерки А.Н. Лужковой».

А весной пришло письмо из администрации. Сухой язык гласил: можно переименовать улицу Полевую в улицу имени Анны Николаевны Лужковой.

На сходе все десять дворов проголосовали «за». Бабка Нюра ворчала:

— Чего меня увековечивать, я ещё живая!

Но в глазах у неё блестело.

Так появилась улица имени Анны Лужковой. На табличке, которую заказали Камушкины, мелким шрифтом было выведено: «Приняла более 300 детей».

Татьяна, проходя мимо с сыном на руках, улыбалась. Самый важный поворот оказался не в сюжете про печь, а в старой тетради. Которая превратила «знахарку» в настоящего героя.