Сказка на ночь
Или я, или твои дети. Избавься от выводка!
История эта приключилась в середине семидесятых, в одном из тех городов, что растянулись вдоль Волги. Зима в тот год выдалась лютая, ветреная, а морозы стояли такие, что птицы замертво падали на лету.
Мужика того звали Николай, Коля. Работал он машинистом на тепловозе, водил товарняки до самой Москвы и обратно. Дело было хлебное, но тяжелое: тряска, грохот, угарное масло да вечная ломота в костях.
Жена его, Надежда, преставилась пять лет назад. Горе подкосило семью. Остался Колька с двумя сорванцами: Пашкой, которому на тот момент семь стукнуло, и Нинкой, пятилетней конопатой бестией. Без матери дети, конечно, одичали малость. Пашка научился смолить тайком от отца папироски, а Нинка командовала в доме так, что сам Колька, вернувшись с рейса, чувствовал себя не хозяином, а так...
Всю эту неразбериху скрашивал Цыган. Коренастый, черный, как головешка, кобель охотничьей породы. Хвост поленом, а глаза умные, карие, смотрели так, будто он всё понимал, только говорить не умел. Цыган был псом до безобразия добрым. Ни разу за свою жизнь он ни на кого не рыкнул по-настоящему, даже на пьяных грузчиков, что шатались возле депо. Только скалился приветливо да хвостом махал, будто дворняга какая, а не охотничья собака с родословной.
И вот как-то, в конце января Коля привел в дом Раису.
Познакомились они в очереди за молоком. Стоял Николай с бидоном, промерз до печенок, переминался с ноги на ногу, а перед ним стояла она. Высокая, статная, в цигейковой шубе и пуховом платке, из-под которого выбивалась русая коса толщиной с руку. Когда она обернулась, Коля даже рот приоткрыл. Глаза синие-синие, как кусок неба в проруби, губы вишневые, ровные, и от всего ее облика шло такое тепло и сила, что мороз вмиг перестал чувствоваться.
— Что застыл, мил человек? — спросила она, и голос у нее оказался низкий, грудной, словно маслом по сердцу мазнули.
Колька, как ошпаренный, отскочил в сторону, чуть бидон не уронил. Потом разговорились. Рая рассказала, что живет в чужой квартире, муж помер два года назад, детей нет. А сама смотрит на Колю так, что у него внутри всё подогревается. Ну и пригласил он ее в гости — чайку попить, на детишек посмотреть.
Детям она, кстати, сразу понравилась. Нинка, обычно дикая, как кошка, сама к ней на колени запрыгнула. Пашка хоть и ломался, но конфеты, что женщина принесла, взял и даже «спасибо» буркнул. А Раиса весь вечер по хозяйству хлопотала: щи наваристые сварила, заплатки на Пашкиных штанах поставила, деду Колькиному, Кузьмичу, который временно жил в маленькой комнатке, компресс на больную поясницу приложила. Кузьмич, старый въедливый дед, и тот крякал довольно, дымя «козьей ножкой».
Один только Цыган с самого порога взбеленился.
Как только Раиса переступила порог, пёс, спавший до того на половичке, взвился так, будто его кипятком ошпарили. Шерсть на загривке дыбом, из пасти — не лай, а хриплый, утробный рык, какого Николай отродясь от своего добряка не слышал. Бросился он на Раису, да так, что та с визгом отшатнулась к стене, закрываясь ридикюлем.
— Цыган, твою мать! — заорал Коля, хватая пса за ошейник. — Ты что, сдурел?!
Но пёс не унимался. Он рвался из рук, скалил клыки, глаза его налились кровью, а рык перешел в хриплый, надрывный лай, полный такой дикой злобы, что Нинка заревела в голос, а Пашка спрятался за печку.
— Убери его! — кричала Раиса, и в ее глазах, таких синих мгновение назад, плескался самый настоящий ужас, но Николай заметил краем глаза, как дернулось ее лицо, как на миг исказилось оно гримасой, похожей не на страх, а на брезгливость, смешанную с чем-то темным и непонятным. — Убери, говорю! Загрызет!
Кое-как Колька запер пса в чулане. Цыган еще долго скребся в дверь и выл — не по-собачьи, с подвывом, скуля и захлебываясь злобой.
— Ирод твой кобель, — выдохнула Раиса, оправляя шубу. Она уже взяла себя в руки, лицо ее снова стало ласковым и обиженным. — Я из-за него чуть жизнь не потеряла. Слышишь, Николай? Терпеть не могу собак. Грязь от них, блохи по всему дому, антисанитария сплошная. Заразу какую на детей нанесут. Или еще хуже — покусают. А этот-то, этот... бешеный он, что ли?
— Да не было с ним такого никогда! — растерянно оправдывался Коля. — Он мухи не обидит.
— А меня чуть не разорвал, — поджала губы Раиса. — Точно бешенство у него. Ты бы, Коля, подумал. Я к тебе со всей душой, и детишки мне твои по сердцу пришлись. А тут такой пес... Нет, пока он во дворе, я к тебе ни ногой.
Так и закрутилось. Раиса приходила, но только когда Цыгана запирали в чулане. Пес выл там, бился лбом о дверь. Дети плакали, просили выпустить Цыгана, но Раиса их быстро успокаивала: сажала на колени, читала сказки. Пашка с Нинкой стали понемногу привыкать, хотя кобеля все равно жалели.
Кузьмич молчал, покуривал в сторонке, хмурил лохматые брови, на Раису косился недобро. Но помалкивал.
А Коля мучился. С одной стороны Цыган, верный друг, с которым и в лес за утками, и на рыбалку, и просто душу отвести. С другой Раиса, баба-мечта. Умница, красавица, хозяйка от бога. В доме порядок, дети сытые, даже рубашки его глаженые. И ночи с ней... такие ночи, о каких он и думать забыл после смерти жены.
— Что делать-то, дед? — спросил он как-то вечером, когда Раиса ушла к себе, а дети уснули. Цыган лежал у ног Коли, но при упоминании о женщине начинал мелко дрожать и поскуливать.
Кузьмич долго молчал, крутил в пальцах самокрутку, потом сплюнул в жестяную банку.
— Придется мне, видать, вернуться в мой старый дом, — сказал он глухо. — В пригород. Ну, а по что я тебе теперь? Есть кому за детьми приглядывать, пока ты в рейсе. Заберу с собой Цыгана.
— Это ты здорово дед придумал, — обрадовался Николай. — Чего его мучить? И ее... Раю... успокоить надо.
— Ты бы, Колька, не торопился, — вдруг сказал дед, глядя в угол. — Примета есть старая. Собака-то ведьму чует.
— Чего? — Коля даже поперхнулся табачным дымом. — Ты чего, дед, с дуба рухнул? Какая ведьма? Двадцатый век на дворе! Спутники летают, Гагарин в космосе был! Ведьмы...
— Ну да, ну да, — хмыкнул дед. — Спутники. А только я тебе так скажу: когда нечистая сила человека извести хочет, она первым делом от его собаки избавляется. Потому что пес — тварь божья, он зло за версту чует. Она сначала на пса наговаривает, потом на детей. Отправит их куда подальше, чтобы не мешали. А потом и тебя, одинокого, изведет. Высосет всю силу и поминай как звали.
— Дед, хватит байки травить! — рассердился Коля. — Рая женщина хорошая, добрая. Детей, как родных любит.
— А ты глянь, — не унимался Кузьмич. — Глянь, как она на детей-то смотрит, когда думает, что никто не видит. Я видал. Глаза у неё в такие минуты... холодные. Как у щуки. Не по-человечьи.
— Надоел! — отрезал Колька. — Сам ты старый пень. Завидуешь моему счастью.
— Счастье... — проворчал дед. — Ладно, дело твое. Но я тебя предупредил. Собаку не тронь. Она тебе жизнь спасает.
Разговор тот Коля из головы выкинул, но осадок неприятный остался. Утром он собрался, привязал Цыгана на веревку, чтобы не вырывался, и пошли они с дедом на электричку — ехать в пригород, пока Раиса не пришла.
Дети провожали пса с таким ревом, что Колька готов был сквозь землю провалиться. Нинка повисла на Цыгане, не отпускала, Пашка топал ногами и орал:
— Не смей! Это наш пес! Ты его из-за этой... этой продал!
— Цыц, мелюзга! — прикрикнул Коля. — Никто его не продал. В гости к деду поедет. На месяц. Потом и дед вернется и Цыгана заберем.
Он и сам себе не верил. Знал, что не заберет. Раиса ясно дала понять: или пёс, или она. А пса, конечно, жалко. Но баба-то какая!
В пригороде было тихо, снежно и глухо. Старик жил в обветшалом доме на краю поселка. Цыган, как понял, что Николай без него уезжать собрался, так начал рваться с веревки, скулить.
— А-а, голубь сизокрылый, — покачал головой дед, удерживая пса. — Не по нутру тебе баба эта, видать. Ладно, живи пока у меня. А ты, Колька... — он посмотрел на внука тяжелым взглядом. — Ты гляди. Если что, беги от неё без оглядки. Она не твоя.
— Ладно, дед, учи еще! — отмахнулся Коля и уехал обратно.
Обратная дорога в город выдалась томительной. Электричка тащилась медленно, будто назло, останавливаясь на каждом полустанке. Коля сидел у окна, смотрел на мелькающие за стеклом заснеженные поля и чувствовал в груди неприятный холодок.
Совесть скребла кошкой. Он оставил Цыгана, лучшего друга, у деда в дырявом доме, где ветер гуляет по всем щелям, а сам возвращался к женщине, которая одним своим присутствием заставляла пса терять рассудок. Но стоило Николаю представить Раису — её руки, пахнущие мятным мылом и теплым хлебом, её низкий смех, её тело в темноте спальни — и все сомнения улетучивались, как утренний туман над Волгой.
Дома его ждал сюрприз. Раиса уже была там. Она сидела на кухне, поставив на стол чугунок с дымящимся борщом, и вышивала крестиком салфетку. Рядом с ней, притихшие и непривычно смирные, сидели Пашка с Нинкой. Дети даже не играли, просто смотрели, как она водит иголкой. Взгляд у них был какой-то стеклянный, отрешенный. Нинка, увидев отца, попыталась вскочить, но Раиса легонько положила руку ей на голову, и девочка замерла, словно ее заморозили.
— Ну, как съездил? — спросила Раиса, не оборачиваясь. Голос ее звучал ровно, но в нем чувствовалось стальное напряжение. — Отвез пса?
— Отвез, — буркнул Коля, вешая на гвоздь тулуп. — У деда поживет пока.
— И правильно, — она наконец подняла на него глаза. Синие, как лед на Волге в феврале. — Не будет больше этой грязи в доме. И детей, спасибо, от греха уберег.
Коля подошел к столу, хотел потрепать Пашку по вихрастой голове, но мальчик дернулся, как от удара, и отодвинулся. Нинка и вовсе смотрела в одну точку, покусывая губу. У Николая неприятно екнуло сердце.
— Пашк, ты чего? — спросил он. — Скучаешь по Цыгану?
Мальчик молчал, глядя в пол. Раиса перехватила взгляд Коли и улыбнулась — тепло, ласково.
— Переживают, — сказала она. — Дети быстро привыкают. На недельку — и забудут. Им игрушек новых купила. Вон, Пашка уже машинку всю обклеил, а Нинка куклу причесала. Вот и хорошо. Ты, Коля, садись, поешь с дороги.
Она говорила мягко, успокаивающе, но отчего-то у Николая волосы на затылке шевельнулись. Он глянул на детей — они сидели как куклы. Пашка, который раньше стрелял из рогатки и гонял голубей, теперь неподвижно держал пластмассовую машинку, даже не двигая ее. А Нинка, вечно сбивающая коленки и верещащая, как сорока, сжимала в руках куклу с оторванной головой и безразлично пялилась в стену.
— Что с ними? — тихо спросил Коля, обращаясь к Раисе.
— Ай, привыкают, — отмахнулась она, наливая в тарелку густой красный борщ. — Ты не волнуйся, я за ними присмотрю. Ты вот лучше скажи, когда в рейс?
— Завтра, — ответил Коля, садясь за стол. — Товарняк до Саратова.
— Ну и славно, — в голосе Раисы послышалась едва заметная, почти неуловимая радость. — Съезди спокойно. Дом в порядке, дети под надзором. Всё как надо.
Коля поел борщ — наваристый, с чесноком и сметаной, — но вкуса не почувствовал. В горле стоял ком. Он пытался поговорить с детьми, но они не отвечали. Только смотрели на Раису с каким-то странным, почти испуганным обожанием. Внутри у Николая разрасталась тревога, но он заталкивал её подальше, уговаривал себя: «Привыкают, ну, привыкают. Мать потеряли, теперь новая женщина в доме. Переломный момент».
Ночью он проснулся от странного звука. Раисы рядом не было. Он нашарил рукой холодную простыню и прислушался. Из детской доносился шепот. Не дети шептали — один голос. Раисин. Звучал он иначе, чем днем, — глухо, тягуче, словно она наговаривала заклинание. Коля на цыпочках подкрался к двери, приоткрыл щель.
В тусклом свете ночника Раиса сидела между кроватями детей, положив им руки на лбы. Губы ее шевелились, и над головами детей висела странная дымка — сизая, чуть мерцающая. Пашка и Нинка лежали с открытыми глазами, неподвижные, как восковые.
Николай перекрестился машинально, по-староверски, тремя пальцами, хотя давно не верил в попов. И в тот же миг Раиса обернулась. Глаза ее горели в полумраке неестественным, холодным пламенем — синим, как магниевый огонь. Она посмотрела прямо на Колю, сквозь дверную щель, и улыбнулась. Не теплой улыбкой, а оскалом — как волчица, загнавшая жертву.
Коля отшатнулся, ударившись плечом о косяк. Сердце колотилось о ребра. Он кинулся к себе, нашарил папиросы, дрожащими руками прикурил. Когда он собрался с духом и снова заглянул в детскую, Раиса лежала на своей половине кровати и ровно дышала.
А дети спали как убитые, но их лица были бледными, с синевой под глазами, будто они не спали, а умирали.
Утром Коля уехал в рейс. Перед отъездом он пытался поговорить с Пашкой с глазу на глаз, зазвал его в сени. Мальчик смотрел в пол, покусывал рукав.
— Сынок, — шепнул отец. — Ты мне скажи, как тетя Рая к вам относится? Она вас не бьет? Не ругает?
Пашка поднял глаза. В них плескался такой ужас, что Коля похолодел.
— Она добрая, — сказал мальчик, но голос его был безжизненным, как у робота. — Она сказала, что Цыган нас больше не защитит. И что мы будем любить ее. А если не будем — мы станем белыми птичками и улетим.
— Какими птичками? — Коля ухватил сына за плечи. — Пашка, ты чего? Она тебе угрожала?
— Не надо, папа, — Пашка вывернулся. — Она все слышит. Она знает, что мы говорим. Ты уезжай, пап, уезжай. Мы привыкнем.
Николай кинулся к Нинке. Девочка сидела в углу, обняв куклу. Когда отец попытался ее поднять, она взвизгнула тонко, по-звериному, и вцепилась ногтями ему в руку.
— Не тронь! — заорала она. — Тетя Рая сказала! Не тронь!
Коля отступил, оглушенный. В двери стояла Раиса — в цветастом халате, с волосами, небрежно собранными в пучок, и смотрела ласково, но в глазах ее плясали ледяные черти.
— Езжай, Коля, — сказала она. — Детям нужно время. Я справлюсь. Я сильная. И потом, — она сделала шаг к нему, взяла за руку, провела ладонью по его щеке, — я же тебя жду. Мы так хорошо жили. Теперь навсегда. Только не задерживайся, милый. А то, знаешь, дети без меня скучают, а я без тебя.
Она говорила так убедительно, так мягко, что Коля почти поверил. Почти. Но на миг, когда Раиса повернулась к нему спиной, он увидел на ее затылке прядь седых волос, которой не было вчера. И в зеркале прихожей, краем глаза, он заметил, как её отражение на долю секунды стало не её — высохшая старуха с раскосыми горящими глазами, а потом снова стала Раисой.
Всю дорогу до Саратова Коля не мог найти себе места. Тепловоз ревел и трясся, вагоны лязгали на стыках, а перед глазами стояли лица детей — пустые, безжизненные, и лицо Раисы, искаженное хищным оскалом. На промежуточной станции он вышел покурить. Морозный воздух обжег горло. Стоял он, смотрел на звезды, и вдруг вспомнил дедовы слова: «Сначала от собаки избавится, потом на детей наговорит, потом и тебя изведет».
— Господи, — прошептал Коля. — Господи, помоги.
Он больше не медлил. Добравшись до конечной станции, на первом попутном грузовике доехал до райцентра, оттуда на автобусе рванул к деду в пригород. Всю ночь он пробирался сквозь метель, а когда ввалился в дедову избу, Цыган бросился к нему с таким радостным визгом, что слезы выступили на глазах. Пес лизал его лицо, руки, скулил, кружился, как щенок.
— Дед, — выдохнул Коля. — Она — не человек. Она что-то делает с детьми. Я видел.
Кузьмич сидел у печки, прикуривал от лучины. Он не удивился, только покачал головой.
— Я ж тебе говорил, Колька. Дурак ты. Ладно. Поздно спохватился, но не поздно исправить. Бери Цыгана и бегом в город. Только помни: она его боится. Потому что он — тварь божья, чистая. А ты — хозяин. Только ты ей противостоять можешь. Иди, спасай детей.
Коля, не раздеваясь, схватил Цыгана за ошейник и вылетел в метель. До города добрались к вечеру. Коля снял с себя шапку, привязал пса на поводок покороче, чтобы не удрал, и пошёл к дому. За забором было тихо. Окна их дома светились тусклым, больным светом.
Он открыл калитку. Внутри все дрожало. Он вставил ключ, повернул, толкнул дверь.
В прихожей стояла Раиса. Глаза ее горели синим пламенем, из ноздрей шёл пар, как у лошади в лютый холод. Она больше не улыбалась. Рот ее искривился в злобную гримасу.
— Вернулся, — прошипела она. И голос ее звучал не один, а множеством голосов — детских, старческих, мужских, женских, — как будто в ней говорила толпа. — И не один. С псом. А я ведь говорила: или я, или твои дети. Ты не выбрал. Придется делать всё по-плохому.
Из комнаты донесся плач. Коля рванул туда. Пашка и Нинка сидели на кровати, прижавшись друг к другу, в глазах их плескался животный страх. Пашка был бледный как смерть, а Нинка — та вообще не двигалась, только губы дрожали. На лбу у обоих виднелись странные красные пятна, как ожоги.
— Назад! — заревел Коля, заслоняя детей собой. — Не тронь их!
Цыган рванул вперед. Раиса взвизгнула — не по-человечески, с каким-то гортанным, звериным воплем. Она выставила руки перед собой, и по воздуху пробежала рябь, как от жара над асфальтом. Пес зарычал глубже, чем мог рычать обычный пес. Этот рык шел из самой глубины его черной груди, и в нем слышалась древняя, забытая сила — та, что гоняла волков, медведей и нечисть еще в те времена, когда на Руси были дремучие леса, а люди верили в домовых и леших.
— Убери его! — заорала Раиса, и комната наполнилась холодом, стены задрожали. Лампа над столом замигала, закачалась люстра. — Или я всех вас сгною! Вас! С собакой своей… проклятой…
Цыган не ждал приказа. Он прыгнул. Не на Раису — перед ней. Он встал между женщиной и детьми, как живая стена, и залаял — звонко, победоносно. С каждым его лаем в воздухе разливался золотистый свет, и Раиса отшатывалась, морщилась, словно от кислоты. Ее тело начало меняться — на глазах у Коли она старела, кожа обвисала, лицо покрывалось морщинами, волосы из русых становились белыми, как снег за окном.
— Не смей! — уже не шипела, а хрипела она. — Я тебя прокляну… на семь колен…
Но Цыган снова залаял. И в третий раз. И в четвертый.
Раиса прижалась спиной к стене, сжалась в комок. Из нее повалил черный дым, воняло паленой шерстью и серой. А дети, услышав лай Цыгана, вдруг открыли рты и закричали — не от страха, а от освобождения. Их глаза засияли, из уголков ртов, ушей, ноздрей поползли тонкие нити черного дыма, и весь этот смрад потянулся к Раисе, впитываясь в ее тело.
— Отец! — закричал Пашка. — Отец, она из нас душу вынимала!
Коля подхватил детей, прижал к себе. Цыган рычал, не переставая, и с каждым рыком тело Раисы сотрясалось, уменьшалось, скукоживалось. Она больше не выглядела женщиной — она была старухой с длинными космами, с кривыми пальцами, с глазами как угли. Она тянула руки к Коле, к детям, но не могла коснуться их — между ними стояла живая, черная собака.
— Ты меня… не победишь… — прохрипела она. — Я вернусь… приду… во сне…
— Цыган, — тихо сказал Коля, чувствуя, как в нем просыпается что-то древнее, что его дед называл верой, а бабка — силой рода. — Взять.
Пес прыгнул в последний раз. Он не укусил — он просто рухнул на Раису всем своим могучим телом. И в тот же миг тело женщины рассыпалось, как сухой лист, — сначала кожа, потом плоть, потом кости. Осталась только горстка серого пепла на полу и стойкий запах тлена.
Коля перекрестился. Дети плакали у него на руках. Цыган, тяжело дыша, лег у его ног и положил морду на лапы. В комнате стало тихо, только завывала за окном метель, да где-то в подъезде хлопнула дверь.
Утром соседи пришли смотреть, что за шум. Коля сказал, что Раиса уехала в другой город. Больше о ней никто не вспоминал. Дети постепенно отходили: сказывались ночные кошмары, ночи без сна, страх, но Цыган спал рядом с их кроватями, и в его присутствии они успокаивались, как под теплым одеялом.
А через неделю из старой дедовской избы приехал Кузьмич — наотрез отказался сидеть в одиночестве, сказал, что место его теперь с семьей, и точки.
Жизнь вошла в привычную колею. Коля снова гонял товарняки, но с того дня в нем что-то переменилось. Он перестал пить, перестал материться. По воскресеньям водил детей в церковь, хотя раньше и на порог не заглядывал. Пашка снова начал шалить, Нинка — смеяться. А Цыган, будто понимая, что свою главную битву в этой жизни он уже выиграл, сделался еще добрее и спокойнее. Любой чужой в доме теперь мог погладить его — он лишь вилял хвостом и лизал руки. Но если кто-то из приезжих вдруг говорил неправильно, с кривой усмешкой, с тайной злобой — пес настораживался, приподнимал губу и смотрел так, что человек сам ретировался.
Николай больше не женился. Соседи судачили, что, мол, пропадает мужик бобылем, а Коля только усмехался в ответ. Однажды, уже летом, сидя на крыльце и глядя, как Пашка учит Нинку запускать воздушного змея, а Цыган лениво валяется под кустом смородины, он сказал деду:
— Я понял тогда, дед. Она не ведьма была. Она была пустотой. Такая пустота, которая в людей входит и забирает всё. А Цыган… он просто от верности бешеный стал. Мы с ним, дед, теперь навек.
Дед кивнул, снял кепку и перекрестился на купол церкви, виднеющийся за рекой.
— Не навек, Колька, — поправил он. — А до тех пор, пока жив человек, пока у него есть дом и верный пес, пока он помнит, что за него кто-то готов душу положить. Вот тогда ему никакая сила не страшна.
Цыган вдруг приподнял голову, взглянул на старика и деда, и в карих глазах его мелькнула такая мудрость, что Коля на минуту закрыл глаза и вспомнил ту страшную ночь. И понял, что всё было не зря. Что иногда, чтобы спасти своих, надо пройти через страх, через сомнения и даже через предательство. И вернуться. Всегда вернуться.
Он позвал детей домой обедать. Пашка прибежал первым, сбив коленку, Нинка — следом, держа за хвост пса. С кухни пахло щами и свежим хлебом. За столом сидел Кузьмич и нарезал сало. Вечерний свет струился сквозь занавески, и в этом золотом разливе дом казался крепостью, которую не взять ни колдовству, ни злобе, ни времени.
А Цыган, как всегда, улегся на своем половичке у порога, закрыл глаза и вздохнул — так, как вздыхает уставший воин, когда видит, что мир, который он защищал, наконец-то обрел покой.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации