Счастье с хвостиком
Случилось это года три года назад, в аккурат под конец ноября. Погода стояла промозглая, стылая. Земля уже коркой льда покрылась, а снега все не было. Деревня наша словно съежилась от холода.
Дверь моего медпункта распахнулась так резко, что ходики на стене звякнули. На пороге стояла Полина. Совсем еще девчонка, двадцати пять лет от роду. Она к нам по осени приехала, учительницей начальных классов. Худенькая, глазищи в пол-лица, в смешной вязаной шапке, съехавшей набок. Стоит, дышит тяжело, а сама пальто свое старенькое на груди руками сжимает.
- Семёновна... - шепчет, а у самой губы дрожат, и по щекам слезы катятся. - Валентина Семёновна, миленькая, помогите...
У меня сердце в пятки ушло. Думаю: батюшки, что ж стряслось-то? Бросилась к ней, а она полы пальто раздвигает, и вижу я... комочек. Грязный, мокрый насквозь. Котенок. Полосатый, как шмелик, только с белой лапкой. Глаза закрыты, и даже не мяукает уже, а только хрипит еле слышно.
- Где ж ты его нашла, бедолагу? - ахаю я, сама уже грелку резиновую, водой горячей наполняю да старое байковое одеяло с кушетки тяну.
- У сельпо нашего, - всхлипывает Полина, осторожно перекладывая замерзшую животинку на пеленку. - За хлебом пошла после уроков. Слышу - пищит кто-то под крыльцом. Я к Зинаиде, продавщице нашей, говорю, чей, мол? А она только руками замахала: «Да подбросили опять дачники, кому он тут нужен, у всех свои мышеловы!». И дверь закрыла. А он ведь живой, Семёновна... Он же дышит.
- Дышит, Полинушка, дышит, - приговариваю я, растирая котенка жестким полотенцем. - Сейчас мы его отпоим, отогреем. Ты вон к печке садись, сама-то синяя вся.
Отпаивали мы этого заморыша теплым молоком из пипетки часа два. Я Полину чаем напоила. Смотрю на нее и жалко мне девку до слез. Приехала она к нам издалека. Поселили ее в старом учительском домике при школе. Домик-то крепкий, да пустой, стылый. Дрова колоть она не умеет, печь растопить - целая наука, по первости все дым в избу пускала. Одиноко ей у нас, тоскливо. По вечерам, знаю, плакала часто по родному дому.
К вечеру котенок наш ожил. Завозился в одеяле, открыл глазенки мутные и вдруг затарахтел. Тихо так, но уверенно. Полина как услышала это мурчание, так и засияла вся.
- Чуня, - говорит и улыбается так светло, как я у нее еще ни разу не видела. - Будешь Чуней. Я тебя домой заберу.
И забрала. Засунула за пазуху теплого, согревшегося котенка и пошла в свой темный домик.
И, знаете, словно подменили нашу учительницу с того дня. Идет по деревне - светится. В сельпо теперь не только за хлебом, а за молоком да ливерной колбасой заходит. Спрашиваю ее при встрече, как дела, а она щебечет: «Ой, Семёновна, Чуня-то у меня такой умный! Я тетрадки проверяю, а он рядом ляжет, лапку на ручку положит и смотрит. И в доме теперь не так страшно по ночам, когда ветер воет. Живая душа рядом».
Слушала я ее и радовалась. Вот ведь как бывает: спасла девчонка животинку, а животинка спасла ее от горького одиночества.
Но жизнь, милые мои, она свои узоры плетет, нас не спрашивая.
Прошло дней десять. Уже и снега намело. Сижу я, карту заполняю, как вдруг скрипит калитка. Входит Алексей. Наш деревенский механик с автобазы. Мужик молодой, тридцати двух лет, руки как говорится, из нужного места растут. Только вот глаза у Лёшки... Потухшие.
Год назад похоронил он жену. Остался Лёшка один с сынишкой на руках. Стёпке, мальчонке их, тогда и пяти лет не исполнилось. Тётя Нина, мать Алексея, конечно, помогала, как могла, тянула на себе быт, да только разве в таком горе бабушка заменит материнское тепло?
Стоит Лёшка на пороге, шапку в руках мнет, а из-за него Стёпка выглядывает. Бледный, как полотно, под глазами тени синие, и кашляет так, что аж грудная клетка ходуном ходит.
- Здравствуй, Семёновна, - говорит Алексей глухо. - Послушайте парня. Третий день температура держится, кашель сухой. Сиропы бабкины не берут.
Усадила я Стёпку на кушетку, рубашонку задрала. Приложила фонендоскоп. Дыхание жесткое, но хрипов страшных, слава Богу, нет. Обычная простуда, затяжная только. Но смотрю я на ребенка, и душа не на месте.
Ребенок-то не просто болеет. Он словно жить не хочет. Сидит, ручки на коленочках сложил, смотрит в одну точку, на вопросы мои не отвечает.
- Лёш, - зову я отца в коридор, прикрыв дверь. - Легкие чистые пока, пропишу я вам микстуру хорошую да мазь согревающую. Но ты мне скажи, что с мальцом? Он же тает у тебя на глазах. Горе горькое, я понимаю, мать потерял... Но тут что-то еще.
Алексей прислонился к косяку и выдохнул тяжело, со стоном:
- Кот у нас пропал, Семёновна. Месяц назад ушел и не вернулся. Шмель наш, полосатый, старый уже был. Настя его еще котенком принесла. Стёпка в нем души не чаял. Он после похорон только с этим котом и разговаривал. В обнимку спали. А как пропал Шмель... Стёпка замкнулся. Не ест ничего. В окно все смотрит, ждет. Говорит: «Папка, Шмель же вернется? Он просто к маме на небо сбегал, проведать, и вернется, правда?».
А что я ему скажу, Семёновна? Что лисы в лесу съели или замерз где? Я уже по всей округе бегал, у всех спрашивал... Нет такого котенка ни у кого, чтоб похож был. Полосатый, как шмель, и лапка передняя белая.
У меня от его слов словно холодом по спине потянуло. Полосатый. С белой лапкой.
Я стою, молчу, а перед глазами - Полина, прижимающая к груди спасенного заморыша, который стал ей единственным светом в окошке.
- Значит, полосатый... - тяну я медленно, словно слова на вес пробую. - И лапка белая. Лёш, а ты дойди-ка до школы. До учительского домика. Полина, учительница наша новая, там живет. Зайди, спроси... Может, видела она вашего Шмеля.
Я не стала говорить прямо. Не смогла. Решила: пусть сами решают.
Что там, в учительском домике, было, мне Полина потом рассказывала. Прибежала ко мне на следующий день, глаза на мокром месте, но держится.
Рассказывала, как сидела она у печки, тетрадки проверяла, а Чуня у нее на коленях спал. Тут стук в дверь. Открывает - стоит Алексей, а с ним мальчонка. Стёпка как увидел котенка на стуле, так и замер. А потом ручонки протянул и закричал тоненько, с надрывом: «Шмелик! Шмелик мой вернулся! Маленький только стал, но вернулся!». И слезы у ребенка градом.
Алексей тогда Полину в сторонку отвел и всё как на духу выложил. И про жену покойную, и про кота старого, и про то, как сын угасает.
- Понимаете, - говорил он ей, а сам глаза прятал. - Я не имею права просить. Но продайте мне его. Любые деньги отдам. Я вам из района породистого привезу, пушистого. А этого... отдайте, Христом Богом молю. Он же спасет мальчишку.
Полина рассказывала мне это и платок в руках комкала.
- Семёновна, - говорит она мне, а губы дрожат. - У меня ведь сердце в тот момент разорвалось. Я же к Чуне так прикипела! Он же меня каждое утро будил, носом в щеку тыкался. Мой он! И отдавать его - как кусок от себя отрезать. Я смотрю на Алексея, хочу сказать: «Нет! Уходите!», а потом перевожу взгляд на мальчика... А он стоит на коленях у стула, зарылся лицом в шерстку котенка, плечики трясутся, и шепчет: «Мамочка тебя отпустила, да?».
Полина замолчала, вытерла слезы.
- И что ты, Полинушка? - спрашиваю я тихо.
- А что я... Подошла, взяла Чуню. Поцеловала в теплый лобик. Завернула в свой шарф старый и Стёпке в руки отдала. Сказала: «Береги его, Стёпушка. Он к тебе очень спешил, даже замерз по дороге». Закрыла за ними дверь, села на пол и выла в голос до самого утра.
Ох, ну и денек выдался тогда... Смотрю я на эту девочку худенькую и понимаю: вот она, настоящая душа. Отдать то, что самому до боли нужно, чтобы спасти чужого ребенка. Это, милые мои, не каждому по силам.
Прошла неделя. Полина ходила в школу чернее тучи. Улыбаться перестала. Снова по вечерам в ее домике было темно и страшно.
А в субботу утром проснулась Полина от странного треска. Словно кто-то доски с хрустом ломает, а потом молотком звонко ухает. Накинула она куртку, калоши на босу ногу сунула, приоткрыла дверь, а там...
Алексей у крыльца стоит. В руках гвоздодер, рядом ножовка блестит и стопка свежих, гладко оструганных досок. Старые, трухлявые ступеньки ее крылечка уже выломаны и в кучу сложены. Сам Алексей в одном свитере толстом, от плеч на морозце пар идет.
А чуть поодаль, на перевернутом деревянном ящике, поверх старого овчинного тулупа, сидит Стёпка. Закутан так, что одни глазенки блестят, а из-за пазухи у него торчит знакомая полосатая мордочка и смешно так носиком водит, к морозному воздуху принюхивается.
Полина так и ахнула:
- Алексей? Батюшки, вы что же это удумали в такую рань? Крыльцо-то мое за что ломаете?
Алексей гвоздодер опустил, рукавицы снял, в руках мнет. Улыбается виновато, но смотрит прямо, по-мужски:
- Да я не ломаю, Полина Сергеевна, я беду отвожу. Ступеньки-то у тебя насквозь гнилые были, труха одна. Вчера, когда уходили, доска подо мной аж застонала. Сейчас морозы ударят, наледь ляжет. Не ровен час, оступишься в потемках - ногу сломаешь, а то и шею свернешь. Кто ж тогда ребятишек наших учить будет? Вот, я досок крепких принес. Сейчас мы тебе такие ступеньки сладим - век простоят.
Полина рассказывала, как стояла в дверях, смотрела на сильного мужика, который не слова пустые говорил, а пришел уберечь ее от падения, возвращая долг за спасенную душу сына.
Смотрела на счастливого мальчишку со спасенным котенком за пазухой, вдыхала горьковатый, смолистый запах свежих сосновых опилок, и вдруг поняла, что больше не плачет.
И страха перед грядущей зимой больше нет.
- Я сейчас... Я чайник поставлю! У меня варенье малиновое есть! - крикнула она и побежала в дом.
К обеду новые ступеньки уже золотились на слабом морозном солнце свежим деревом. Алексей даже перила наждачкой прошел, чтобы Полина, не дай Бог, занозу не посадила. Сидели они потом за столом, пили горячий чай. Стёпка уплетал варенье, а Шмель сидел у Полины на коленях и мурчал на весь дом, словно рассказывая, как ему теперь хорошо живется.
С того дня Алексей каждые выходные у Полины во дворе возился. То воды с колодца натаскает, то снег почистит. А потом и Стёпка стал в учительскую к Полине заходить. Сядут вдвоем, рисуют.
А Шмель, котенок-то, словно и не забывал свою первую спасительницу - как увидит Полину, сразу к ней на колени прыгнет и тарахтит на весь класс. Тётя Нина, мать Алексея, тоже оттаяла, Принесла как-то раз корзинку, полотенцем накрытую, а там - пирожки горячие с капустой да банка парного молока. «Ешь, - говорит, - дочка».
Незаметно, шаг за шагом, сплелись эти три одиночества в один крепкий узел.
Осенью свадьбу сыграли. Всем селом гуляли, столы во дворе поставили, свадьба до утра не замолкала. Полина наша расцвела, похорошела, настоящей хозяйкой стала. Алексей теперь ходит гордый, спину расправил, глаза снова смеются. А Стёпка... Стёпка теперь мамой Полину зовет.
Вот смотрю я на них, как они мимо моего медпункта идут: Алексей Стёпку за руку держит, Полина с другой стороны, смеются чему-то своему.
И думаю: а ведь счастье-то, часто с малого начинается. С того, чтобы пожалеть продрогшую животинку. С того, чтобы переступить через свою боль ради другого. Иногда нужно отдать то, что тебе дороже всего, чтобы взамен получить целый мир.
Валентина Семеновна, Записки сельского фельдшера
войдите, используя
или форму авторизации