Бабка Витьку не любила. Вот не любила и всё ты тут, иродом называла, пустомелей, тетёхой.
Витька в ответ дерзил бабке, делал всякие пакости ей.
Она квашню поставит, он туда укропа сыпанёт, семян. Подойдёт тесто, из кадки лезет, бабка хлеба вымесит, а они с семенами укропа или аниса, то вообще жуть.
Хлеб постряпает, пышный, а там эти семена.
-Жри...
-Не буду. Сама жри такой хлеб.
-Ах ты, негодная твоя голова, да в войну ты не жил, в голод.
-Ой, а ты жила, прям.
-Я жила, жила...колоски по полю ходила, собирала, картошку прошлогоднюю в земле ковыряли и счастье великое было, если находили...весной трава, как полезет, вот тут раздолье...суп из крапивы, хлеб из лебеды, кандык, слизун, вшивик...
-Вшиивик? Вы что? Людей ели?Вшивых?
-Да ну тебя, как есть пустомеля лук такой, дикий, вшивик называется вкусныыый.
Потом ягода пойдёт, грибы там...Выжили...а ты говоришь...
Иногда бабка с Витькой мирно существовали, но чем больше он взрослел, тем меньше оставалось таких дней.
-Я мамке расскажу что ты меня ущемляешь.
-Уу, ущемляю его, глядите -ка, бесстыжая твоя голова. Вот собирайся и иди к своей матери, тьфу на тебя.
-И пойду.
-Пойди, пойди...нужон ты ей, кинула, как щенка в полынью, тьфу...
Витькина мать, помотавшись одна, вышла замуж. Отчим, вроде мужик неплохой не пьёт, как Витькин отец пил, отчего и замёрз, не курит, но злой он какой-то.
Вот папка у Витьки, тот добрый был. Как выпьет, весёленький становился, получит зарплату — Витьке игрушек накупит, сладостев разных, мамка ругается, а папка хохочет, мамку на руки подымет и ну кружить...а отчим нет...
Он прижимистый, Витьку мамка с ним познакомила, так тот аж рожу скривил.
-А, что Катерина, долго пацан твой, у нас будет?
-Он мой сын, - сказала мамка, - я, как без него, ты знал Гриша что у меня дитё.
-Ну, так жил же он где-то, до этого времени?
-Жил, на каникулах же, Гриш, у мамки моей.
-Ну так пусть и дальше там живёт.
-Так ему же в школу надо.
-А что? Тама школы нет, что ли? Мы Катерина, так никогда ни на что не накопим, ежели будем лишний рот ещё кормить. Он, давеча, три конфеты в рот затолкал.
-Он врёт мамка, - не выдержал Витька, - врёт он, не ел я конфеты, как ты мне утром "Школьную" одну дала, так и всё...
Не поладил Витька с отчимом, то куски за пацаном считал, одежду не давал матери покупать для Витьки, притеснял всяко, поговорила она с бабкой и отправила Витьку к ней.
-Мамка, ну на что он тебе, ну жили же вдвоём, как хорошо было?
-Витька...да тяжело одной, тяжело...я ведь думал,а вот мне муж будет, а Витьке, то есть тебе, отец родной, а он гляди -ка, хуже зверя.
-Уйди от него, давай вместе, как раньше жить.
-Не могу, сынок, комнату другим отдали...
-Так попроси сходи, скажи, мол, оступилась, глупость совершила, когда за этого буржуина проклятого замуж выходила. Тебя пожалеют и комнату вернут, мамка, а может ещё лучше дадут.
-Не всё так просто, Витька...
Мамка прижала Витьку к себе и заплакала.
-Ты чего...чего ревёшь -то...ты из-за меня? А если я к бабке жить уеду, он не будет тебя обижать? Тогда вези меня...
Мама приезжала редко, Витька скучал по ней, а уж, как приедет, то не оторвать их друг от друга, пока не наговорятся.
Бабка улыбается тогда, деточками их называет, от счастья светится бегает, всё готовит...
-А то осталась бы, Катя?
-Не могу, мама...ну ты же понимаешь.
-Охохо, горе моё, горькое.
Как мамка уезжает, бабка Витьку совсем гнобит.
На котлован с ребятами за деревню не пускает.
-Вона речка за огородом, иди да плюхайси.
Ну кого там той речки? Воробью по колено.
А ему хочется с пацанами, они там вышку сделали, на котловане.
Ласточкой бы спрыгнуть с той вышки, войти в голубоватую тёплую воду, а потом вынырнуть, подплыть к берегу, где сидят хихикающие девчонки и ухватившись за пук осоки, вылезти на берег, фыркая, как выдра.
Затем, счастливо растянувшись на песке, смотреть на тот берег, где пасутся коровы и пастух, дядя Вася щёлкая бичом гонит их на водопой...
Это счастье -то какое!
А бабка не понимает, потому что не любит она Витьку, любила бы...отпустила...всех пацанов пускают...
Говорит, что потонули там, мол, дети...так они каждый год там топнут, что же теперь Витьке не ходить из-за них на котлован?
В лес с ребятами, с ночёвкой, тоже не пускает...мол в каком -то там годе, росомаха ребят подрала...То когда было, то ? Уж след простыл от той росомахи...
Вот так всегда...
Мамка, что -то давно не приезжала.
Приехала...толстая какая стала, странно, что не похудела с отчимом, он же каждую съеденную ложку считает, а мамка наоборот, толстая какая стала.
Бабка головой качает.
-Когда, Катюша?
-К Покрову.
-Ну дасть Бог...Ох-хо -хо..грехи наши тяжкие...
-Ба,- Витька к бабке подошёл большой уже девятый год пошёл, - а что...у мамки дитёнок что ли будет?
-Ну.
-А я как же? А меня куда?
-А ты со мной, Витюш, - ласково так бабка сказала, к себе прижала и по головке погладила, - с тобой мы вдвоём будем, горемыка ты мой...Никому-то ты не нужон, окромя бабушки.
Мама уехала после Покрова. Родилась девочка. Писем не было, только открытка на Новый год: «Вить, ты теперь брат. Целуем. Мама».
Бабка перестала ворчать. Готовила Витьке любимые лепешки с картошкой, разрешила ходить на котлован.
— Только к семи домой, слышишь, а то волки зимние голодные.
Витька ходил, но радости не было. Пацаны говорили:
— Чего ты, Вить, как воды в рот набрал?
Он отмалчивался.
Весной пришло письмо. Тонкий листок в линейку. Мама писала, что назвали Таней, что отчим на заводе бригадиром стал, что все хорошо. В конце, уже другим почерком, коряво: «Вить, приезжай как-нибудь. Мама».
Он спросил у бабки:
— Это она сама дописала?
Бабка щурилась на буквы, долго молчала.
— Нет. Это он, Гришка, писал. Чужая рука.
— Значит, не пустят.
— Не пустят, — вздохнула бабка.
Летом Витька решил сам. Украл у бабки из шкатулки тридцать рублей на билет, оставил записку: «Уехал к мамке. Не ищите».
Доехал до города, долго искал нужную пятиэтажку. Сердце колотилось в горле.
Открыла дверь незнакомая худая женщина с синяком под глазом.
— Тебе кого?
— Катю. Катерину. Это я, Витька, сын.
Женщина вдруг расплакалась.
— Заходи, родной, заходи. Я соседка твоей мамы, Нина. А Катя… Твоя мама в больнице. У неё… осложнения.
Витька бросил сумку, побежал в больницу. В больничной палате мама лежала белая, прозрачная, глаза огромные. Увидела Витьку и замахала руками:
— Уходи отсюда! Сейчас же! Он узнает, он…
— Мама, что с тобой? Где Таня?
— Дома. С ним. Вить, он… он её не бьет, клянется, что не бьет. Но на меня… злится, если она плачет. Говорит, я нарочно, чтобы ему спать не давать. Но это же ребенок!
Санитарка, стоявшая в дверях, прошептала:
— Он её с лестницы спустил, Катю-то. За то, что ребенок плакал. Спину повредила, руку сломала.
Витька выскочил из палаты, не помня себя. Добежал до знакомой пятиэтажки, долго стучал в дверь. Отчим открыл, в одних подштанниках, с бутылкой пива. В кроватке визжал младенец.
— А, пустомеля пожаловал. Бабку свою бросил?
— Отдай сестру.
— Куда отдай? Ты кто такой? — Отчим фыркнул. — Иди отсюда, пока цел.
Витька увидел на полу грязную пеленку, пустую бутылку из-под молока. Девочка кричала хрипло, захлебываясь.
От ярости, Витька рванул с комода тяжелую пепельницу и швырнул. Но в отчима не попал, попал в стену рядом. Осколки брызнули.
—Ах ты малолетняя дрянь! — отчим кинулся на Витьку.
Дрались молча, дико, сбивая мебель. Отчим был сильнее, повалил, начал душить. В глазах потемнело. И вдруг – оглушительный визг, звон. Отчим рухнул на бок. Над ним стояла соседка Нина с чугунной сковородой.
— Вставай, Витька, быстрей! — она уже заворачивала плачущую Таню в одеяло. — Забирай сестру и беги к бабке. Пока он в отключке.
Витька, держа на руках легкий, пахнущий молоком сверток, выбежал на улицу. Нина кричала ему вслед:
— Про Катю не беспокойся! Я всё улажу! Милицию вызову, всё расскажу!
В электричке Таня заснула, всхлипывая во сне. Витька смотрел в черное окно, не чувствуя синяков. Он думал о бабке. Что она скажет?
Бабка встретила их на пороге. Не ругалась. Взглянула на Витьку, на сверток, кивнула.
— Неси сюда, греть надо.
Растопила печь, согрела молоко, нашла старую соску. Держала Таню, качая, шепча что-то беззвучное.
Утром приехала милиция, потом мама с Ниной. Мама, опираясь на палку, бледная, но твердая.
— Я заявление написала. Развод. И комнату нам, обязательно вернут.
Бабка молча ставила на стол чашки. Потом сказала, глядя в окно:
— Жить будете тут. Пока Катя не окрепнет. Места хватит.
Мама заплакала.
— Мам, прости…
— Молчи, — отрезала бабка. — Витьку вырастила, и эту вырастим. Только иродов разных больше к порогу не пускай.
Витька вышел во двор. Утро было тихое, росистое. Он услышал за спиной шарканье. Бабка подошла, сунула ему в руку пятак.
— Сходи к Пашке-пастуху, молока возьмем. Для сестры. Да на котлован с пацанами сбегай, коли охота. Только к обеду домой.
Она отвернулась, поправляя платок, и Витька увидел, как седой, непокорный вихор выбился у неё на затылке. Он неожиданно для самого себя шагнул вперёд и прижался щекой к её плечу. Бабка вздрогнула, замолчала, а потом её ладонь, шершавая от работы, легла ему на голову. Не погладила, просто легла, как кладут печать на важный документ.
— Иди уж, кормилец, — тихо сказала она, и голос её вдруг сорвался на ту самую, давно забытую ноту, из его самого раннего детства.
Витька выскочил во двор. Светало. Воздух пах дымом, землёй и мокрым деревом. Он глубоко вдохнул, сжал в кулаке тёплый теперь пятак и побежал к Пашке-пастуху, понимая, что, любовь, оказывается, не бывает громкой. Она тихая, как этот рассвет, и прочная, как бабушкины руки. И её всегда хватит на всех.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации