Сватья из столицы отодвинула тарелку с домашними котлетами: «Я такое жирное не ем, это еда для простых работяг».
Городок Зареченск встретил Элеонору Андреевну именно так, как она и ожидала: запахом мокрого асфальта, цветущей липы и навязчивой провинциальной суетой. Выходя из купе фирменного поезда, она поправила шелковый платок от Herms и поморщилась. Для неё, привыкшей к стерильному блеску столичных ресторанов и бесшумным лифтам Москва-Сити, эта поездка была сродни экспедиции в джунгли.
— Мама, ну ты чего так застряла? — Артем, её единственный сын, уже стоял на перроне, подхватывая тяжелые чемоданы. — Нас уже ждут. Вера Павловна всё утро на кухне, говорит, стол будет — пальчики оближешь.
Элеонора вздохнула, глядя на своего влюбленного сына. Артем и Катя, дочка этой самой Веры, решили пожениться. «Мезальянс», — пульсировало в голове у Элеоноры. Но она была слишком умна, чтобы запрещать. Она приехала, чтобы «посмотреть в глаза» этой семье и, если повезет, элегантно доказать сыну, что их миры никогда не пересекутся.
Дом Веры Павловны располагался на окраине, где сады срастались в одну зеленую стену. Хозяйка встретила их на крыльце. В простом ситцевом платье, с натруженными руками и доброй, но какой-то слишком проницательной улыбкой.
— Проходите, дорогие! Гости в дом — радость в дом, — засуетилась Вера. — Элеонора Андреевна, присаживайтесь. Сейчас всё подавать буду. С пылу, с жару!
Гостиная была наполнена запахами, которые у любого нормального человека вызвали бы обильное слюноотделение. Пахло печеным чесноком, свежим укропом и жареным мясом. Но для Элеоноры это был запах «быта», от которого она так долго бежала. Она села на край стула, демонстративно протерев сиденье влажной салфеткой.
Центром стола стало огромное блюдо с домашними котлетами. Они лоснились, поджаристые, пышные, украшенные веточками петрушки. Вера Павловна, сияя от гордости, положила самую большую и румяную котлету в тарелку сватье.
— Попробуйте, Элеонора Андреевна. Фирменные, по рецепту моей бабушки. Всю ночь на ногах, мясо сама выбирала, трижды прокручивала, чтобы нежнее были.
Тишина в комнате стала осязаемой. Элеонора медленно, двумя пальцами, взяла вилку, приподняла край котлеты и... с тихим стуком положила прибор обратно. Медленным, почти брезгливым движением она отодвинула тарелку от себя на самый край стола.
— Спасибо, Вера... Павловна, кажется? — голос столичной гостьи звучал как хруст льда в бокале дорогого виски. — Но я такое жирное не ем. Это, знаете ли, еда для простых работяг. Мой организм привык к более... высокой кухне. Паровое киноа, сибас, микрозелень. А это... это просто холестериновая бомба. Вы уж извините, но я дорожу своим здоровьем больше, чем вашими стараниями.
Артем покраснел до корней волос. Катя, стоявшая в дверях с подносом, замерла. Наступила та самая минута, когда воздух в помещении становится плотным, как кисель.
Вера Павловна не вздрогнула. Она даже не изменилась в лице, лишь глаза её на секунду сузились, словно она прицеливалась. Она медленно подошла к столу, взяла «отвергнутую» тарелку и посмотрела на Элеонору в упор.
— Для работяг, говорите? — тихо переспросила хозяйка. — Ну да, мы люди простые. Привыкли, что если гость в дом, то ему — лучшее. А вы, Элеонора, видать, совсем забыли, как пахнет настоящее мясо.
Вера Павловна поставила тарелку перед собой, села и спокойно отломила кусочек котлеты.
— Знаете, Элеонора Андреевна, я ведь не просто так полночи у плиты стояла. Я всё вспоминала одну историю из юности. Про одну девочку из нашего рабочего района, которая тоже очень не любила «простую еду». Особенно когда эта еда была куплена на деньги... украденные из кассы маленького сельского магазина в 1995 году. Помните тот год? У нас тогда еще председателя сельпо судили, а его дочка — первая красавица — вдруг в Москву укатила с полными карманами.
Лицо Элеоноры Андреевны, до этого идеально бледное, вдруг пошло некрасивыми красными пятнами. Её холеная рука, лежавшая на столе, заметно дрогнула.
— Что вы... что вы себе позволяете? — прошипела она, пытаясь вернуть величие.
— Я? Я просто предлагаю вам вспомнить вкус детства, Лёля, — Вера Павловна впервые назвала гостью по имени, и это имя прозвучало как выстрел. — Ведь те котлеты, что твоя мать жарила на ворованные деньги, пахли точь-в-точь как эти. Только в моих совесть чистая.
Элеонора вскочила так резко, что стул с грохотом повалился на ковер. Её манеры, выстраиваемые десятилетиями, осыпались, как дешевая штукатурка. Она схватила сумочку, забыв про платок и приличия.
— Артем, мы уезжаем! Сейчас же! — выкрикнула она, срываясь на фальцет.
Но Артем не шелохнулся. Он смотрел на мать так, будто видел её впервые. А Вера Павловна спокойно продолжала:
— Куда же вы, Элеонора? Мы еще даже к чаю не перешли. А у меня к чаю припасены еще более интересные воспоминания. Например, о том, куда делся тот самый председатель и чью фамилию вы на самом деле носите.
Элеонора, не оборачиваясь, пулей вылетела из комнаты. Дверь захлопнулась с такой силой, что задрожали стекла в серванте.
Шум мотора такси, вызванного через приложение с бешеной наценкой за «срочность в пригород», постепенно стихал вдали. В гостиной Веры Павловны повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне тикают старые ходики с кукушкой. Артем сидел, обхватив голову руками. Катя, бледная, как полотно, медленно опустилась на стул рядом с матерью.
— Мама... — прошептала девушка. — Что это было? Какая Лёля? Какое сельпо?
Вера Павловна вздохнула. Вся её боевая энергия, только что заставившая столичную львицу позорно бежать, куда-то испарилась. Она выглядела просто уставшей женщиной, которая слишком долго хранила чужой секрет.
— Сядь, Артем, — мягко сказала Вера, пододвигая к парню стакан воды. — Извини, что пришлось вот так, по живому. Но твоя мать... она ведь не просто котлеты мои обидела. Она жизнь человеческую когда-то в грош не ставила. И я поняла: если я сейчас промолчу, она из Кати в Москве всю душу вытрясет. Будет попрекать её «простым происхождением» до конца дней, хотя сама из того же теста слеплена, только изюмом сверху посыпалась.
Артем поднял глаза. В них читалась смесь страха и мучительного любопытства.
— Рассказывай всё. Без прикрас.
— Наш Зареченск тогда другим был, — начала Вера, глядя куда-то сквозь стену, в далекое прошлое. — Тяжелое время, безденежье. А Элеонора, тогда еще просто Лялька Коновалова, была первой красавицей. Отец её, Андрей Коновалов, заведовал тем самым центральным магазином. Жили они богато по нашим меркам: у Ляльки и джинсы «варенки», и плеер кассетный. Только жадная она была до дрожи. Ей всё казалось мало, всё мечтала о Москве, о загранице.
Вера замолчала, потирая натруженные суставы пальцев.
— Моя мама тогда работала у них в магазине бухгалтером. Честная женщина была, копейки лишней не возьмет. И вот однажды из кассы исчезла огромная по тем временам сумма — выручка за две недели, которую должны были в район везти. И золото, что в сейфе лежало под залог. Коновалов тогда на маму мою всё и свалил. Мол, она доступ имела, она и взяла.
— И что? Её посадили? — голос Кати дрогнул.
— Не успели, — горько усмехнулась Вера. — Сердце не выдержало. Прямо в кабинете следователя инфаркт случился. Умерла моя мамочка, так и не отмывшись от позора. А через неделю Лялька Коновалова исчезла из города. Отец её сказал — к тетке уехала учиться. Но мы-то знали: именно в те дни у неё в сумке видели пачки тех самых купюр. Она их украла, понимаешь, Артем? Сама у отца стащила, знала, что он её прикроет и на другого свалит. Ей на билет в «красивую жизнь» не хватало.
Артем слушал, и картина его идеального детства рушилась, как карточный домик. Он помнил мать всегда безупречной: строгие костюмы, разговоры о «родовой аристократии», которой они якобы принадлежали, пренебрежение к «черни». Она всегда говорила, что его отец, рано ушедший из жизни, был из древнего дворянского рода.
— Значит, «Элеонора Андреевна» — это просто Лялька из сельпо? — горько усмехнулся он. — А как же дедушка? Она говорила, он был крупным чиновником в министерстве.
— Чиновиком он стал позже, когда на те самые деньги в Москве бизнес открыл, связи купил, — ответила Вера. — А фамилию она сменила, как только замуж вышла за твоего отца. Он-то, бедный, и не знал, на ком женится. Думал — нежная фиалка из интеллигентной семьи. А фиалка-то на крови и воровстве выросла.
В этот момент телефон Артема, лежащий на столе, начал неистово вибрировать. На экране высветилось: «Мама». Он не взял трубку. Через секунду пришло сообщение, полное капслока и яда: «ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ВЫЙДЕШЬ ИЗ ЭТОГО ПРИТОНА, ТЫ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ СЫН! ЭТИ ЛЮДИ — ШАНТАЖИСТЫ И ПРЕСТУПНИКИ!»
— Смотрите, — Артем повернул экран к Вере. — Она всё еще пытается командовать.
— Она боится, — спокойно заметила Вера Павловна. — Она поняла, что в этом доме её маски не работают. Тут воздух слишком чистый, её парфюм его не перебивает.
Катя подошла к Артему и положила руку ему на плечо.
— Тёма, если ты хочешь уехать к ней... я пойму. Это же твоя мать.
Артем резко встал. Его лицо, обычно мягкое и покладистое, вдруг обрело жесткие черты.
— Мать — это человек, который учит правде. А она всю жизнь строила декорации. Вера Павловна, — он обратился к несостоявшейся теще, — я прошу прощения за всё, что она наговорила. И за то, что моя семья принесла горе в ваш дом много лет назад. Я не знал.
— Ты не виноват, сынок, — вздохнула Вера. — Сын за отца, как говорится, не в ответе. А за мать и подавно, если он — человек честный.
— Я не поеду в гостиницу, — твердо сказал Артем. — Я остаюсь здесь. Мне нужно подумать, как с этим жить дальше. И как посмотреть в глаза людям в этом городе, если они еще помнят ту историю.
— Помнят, — кивнула Вера. — В провинции память долгая. Но тебя здесь никто не тронет. Ты на неё не похож. У тебя глаза отцовские, добрые.
Вечер прошел в тяжелых разговорах. Котлеты, ставшие причиной скандала, так и остались на столе — аппетит пропал у всех. Вера Павловна постелила Артему в маленькой комнатке, пахнущей лавандой и старыми книгами.
Около полуночи в ворота осторожно постучали. Это не был требовательный стук Элеоноры. Кто-то скребся тихо, почти умоляюще.
Вера Павловна накинула шаль и вышла во двор. У калитки стояла темная фигура. В свете уличного фонаря Вера узнала водителя того самого такси, которое увозило сватью.
— Вера Павловна, извините, что поздно, — зашептал мужчина. Его звали Степан, он был местным, подрабатывал извозом. — Я тут даму вашу до отеля довез... Так она там такое устроила. Кричала, посуду била, а потом... потом ей плохо стало. Вызвали скорую, её в нашу городскую больницу повезли. Она бредит всё, имя какое-то называет. Ваше имя, Павловна. И еще просит «сундук» какой-то не трогать.
Вера Павловна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Сундук? — переспросила она. — Степан, ты уверен?
— Точно говорю. «Не открывайте сундук, там всё моё», — так и кричала.
Вера вернулась в дом. Артем и Катя уже стояли в коридоре, привлеченные шумом.
— Вашей маме плохо, — коротко бросила Вера. — Едем в больницу. Но сначала... Катя, принеси-ка мне ключи от старого сарая нашего. Того, что мы от Коноваловых в наследство получили, когда дом покупали.
— Мама, зачем? — удивилась Катя.
— Затем, что кажется мне, Лялька не всё с собой в Москву увезла. Есть вещи, которые в руках жечь начинают, если их вовремя не выбросить.
Больничный коридор Зареченской ЦРБ встретил их тусклым светом люминесцентных ламп и едким запахом хлорки. Элеонора Андреевна, еще несколько часов назад блиставшая в шелках, теперь лежала на узкой казенной койке под серым одеялом. Её лицо, лишенное профессионального макияжа, казалось восковой маской. Она была бледной, жалкой и пугающе старой.
— Гипертонический криз, — коротко бросил дежурный врач. — На нервной почве. Мы вкололи успокоительное, сейчас спит. Но во сне ведет себя беспокойно.
Артем подошел к кровати матери. Он смотрел на её холеные руки с безупречным маникюром, которые сейчас судорожно сжимали край простыни. В голове не укладывалось: как эта женщина, учившая его манерам и этикету, могла быть замешана в краже, погубившей человека?
— Останься с ней, — тихо сказала Вера Павловна, коснувшись плеча парня. — Ей сейчас никто, кроме сына, не нужен. А нам с Катей надо закончить одно дело.
Они вернулись к дому Веры, но не зашли внутрь. Заросшая тропинка вела вглубь сада, к покосившемуся деревянному строению, которое когда-то служило сараем для инвентаря. Этот участок земли Вера выкупила у Коноваловых за бесценок еще в конце девяностых, когда отец Элеоноры спешно распродавал имущество перед переездом в столицу.
— Мама, ты серьезно думаешь, что там что-то осталось? — Катя поежилась от ночной прохлады. — Столько лет прошло, мы там сто раз убирались.
— Мы убирали сверху, дочка, — Вера зажгла мощный фонарь. — А я всё вспоминаю, как Коновалов-старший перед самым отъездом тут крутился. Нервный был, всё на пол смотрел. Я тогда думала — крыс боится. А теперь, после слов таксиста, всё в кучу сложилось.
Дверь сарая скрипнула, сопротивляясь. Внутри пахло сухой травой и старым деревом. Вера прошла в самый угол, где стояли пустые ведра. Она отодвинула их и начала простукивать половицы каблуком сапога.
— Здесь, — выдохнула она, когда звук стал глухим и пустым. — Катя, ломик в предбаннике, неси скорее.
Через десять минут сопротивляющаяся древесина сдалась. Под досками, в неглубокой яме, засыпанной опилками, показался край металлического ящика. Это был не «сундук» в сказочном понимании, а тяжелый сейф-переноска, какими пользовались инкассаторы и бухгалтеры в советские времена.
Когда Вера с трудом вытащила ящик на свет и сбила старый замок, Катя ахнула. Внутри, в истлевших полиэтиленовых пакетах, лежали не только пачки старых купюр, которые давно вышли из обращения и превратились в обычную бумагу. Там были украшения. Золотые кольца, тяжелые серьги с рубинами, массивные цепочки — то самое золото, которое люди сдавали под залог в сельпо в голодные годы, надеясь выкупить обратно.
Но самым страшным было не золото. На дне лежал обрывок тетрадного листа, исписанный размашистым, прыгающим почерком Андрея Коновалова.
«Лялька, если ты это читаешь, значит, я не успел. Золото не трогай, пока всё не утихнет. Бухгалтершу жалко, конечно, но сама виновата — нечего было ключи на столе оставлять. Ты в Москве устройся, а я подтянусь. Это твой приданый капитал. Живи и не оглядывайся».
Вера Павловна почувствовала, как к горлу подкатил ком.
— Вот оно, — прошептала она. — «Приданый капитал». Цена жизни моей матери.
— Мам, это же... это же улика? — Катя смотрела на золото с отвращением. — Мы должны отдать это в полицию?
— Теперь — да, — твердо ответила Вера. — Срока давности по таким делам, может, и нет, но честное имя мамы я восстановлю. Теперь никто не скажет, что она воровкой была. А Элеонора... она всё это время знала. Знала, что здесь лежит «заначка» на черный день, и боялась, что я её найду.
В это время в больнице Элеонора открыла глаза. Увидев сына, она попыталась принять привычный величественный вид, но силы покинули её.
В палате пахло лекарствами и хлоркой. Элеонора, увидев сына, судорожно схватила его за руку.
— Они нашли? Говори! — её шёпот был хриплым и липким, как сироп.
— Нашли, — Артем не стал отводить глаз. — И записку от деда. Всё, мама. Всё.
Она откинулась на подушку, и лицо её обмякло. Маска спала окончательно, осталась только испуганная, постаревшая женщина.
— Я не хотела, чтобы та бухгалтерша... — начала она и тут же замолчала, поняв бессмысленность оправданий.
— Молчи, — голос Артема дрогнул. — Просто молчи.
Утром Вера Павловна с дочкой принесли в больницу передачи. Они молча поставили на тумбочку термос с куриным бульоном и чистую ночнушку. Элеонора смотрела в стену.
— Заявление в полицию я написала, — ровно сказала Вера. — Следователь будет сегодня. Золото и записку отдала.
Элеонора кивнула, не глядя. Казалось, её дух навсегда покинул это холёное тело.
Следователь, молодой и дотошный, оказался внуком того самого участкового, который вёл дело о пропаже в девяносто пятом. Он внимательно изучил содержимое сейфа, посвистел.
— Дело давнее, многое списать придётся. Но реабилитация невиновной — дело святое. А насчёт вас, гражданка Коновалова... — он посмотрел на Элеонору. — Будет расследование. Но, учитывая сроки и ваше состояние... — он развёл руками.
Через неделю Элеонору выписали. Она вышла из больницы, опираясь на сына, в простом платье. Её чемоданы стояли в прихожей. Артем купил один билет на поезд. Обратный.
— Я не поеду с тобой в Москву, — сказал он, когда такси ждало у калитки. — Я остаюсь. Здесь. С Катей.
Элеонора не стала спорить. Она лишь кивнула, глядя на свой родной, ненавистный и единственно настоящий городок.
— Передай... передай Вере Павловне, — она с трудом выдавила из себя, — что я... я помогу чем смогу. Свидетельствовать буду. Прости.
Она уехала одна. В опустевшем купе плакала громко, в голос, как не плакала с детства.
А в доме у Веры Павловны наконец-то сели за стол все вместе. Котлеты были свежие, только что из духовки.
— Ешь, сынок, — Вера положила Артему самую румяную. — Теперь ты дома.
Артем откусил. Было вкусно. Он вдруг понял, что это и есть тот самый вкус, которого ему не хватало всю жизнь в стерильных тарелках матери. Вкус дома, где тебя принимают любого. Даже с таким грузом.
— Спасибо, — сказал он, и его голос наконец-то был твёрдым. — За правду. И за то, что не прогнали.
— Да ладно тебе, — махнула рукой Вера, но глаза её блестели. — Котлеты-то остынут. Ешьте, работяги.
И они засмеялись. Впервые за всё это время. Смеялись сквозь слёзы, сквозь боль и обретенную, такую хрупкую, чистоту.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
войдите, используя
или форму авторизации