Истории на ночь...продолжение

Дине понравилась запись

Истории На Ночь...продолжение
6 сентября в 17:15

— Отодвигайся, суд решил, — процедила Тоня. Я ждала, что они поубивают друг друга, пока одна не ушла под лед.

Я зашла за укропом. Посреди межи валялись выдранные деревянные колышки, а Любка молча смотрела на железную лопату.

— Выдирай всё, Тонька, — сказала Люба тихо. — Моя это земля. Испокон веков моя.

— Я за кадастр сорок пять тысяч отдала, — процедила Антонина. — Суд решил. Отодвигайся.

Я так и застыла у калитки. Пучок укропа в руке вспотел. Жара в тот день стояла лютая. Июльская. Мухи злые, кусаются до крови. А эти две бабы словно не замечают. 

Стоят друг напротив друга.

Двенадцать лет они этот забор делили. То Любка на полметра свои грядки сдвинет. То Тонька свои доски приколотит со скандалом.

— Плевать я хотела на твой суд! — крикнула Любка. — Мой дед тут яблони сажал! Еще при Союзе!

— Твой дед эти яблони на чужой земле ткнул, — ответила Тоня. Она стояла прямо. Руки скрестила на груди. — Метр восемьдесят ширины. Пятнадцать метров в длину. Это мои метры. Я налоги за них плачу.

— Налоги она платит! — взвизгнула Любовь. — Да ты тут появляешься три раза в неделю! Дачница чертова!

— Моя земля. Хоть раз в год буду приезжать.

Любочка покраснела. Шея пошла красными пятнами. Она в деревне всю жизнь прожила. Привыкла, что всё вокруг свое. Всё общее. А Тонька городская. Приехала недавно. Купила старый дом бабки Нюры. И сразу стала права качать. Границы искать.

— Ты, Антонина, на чужое не зарься, — голос Любы задрожал. — Грех это большой! Бог накажет!

— Чужое тут только твое наглое лицо на моем участке, — отрезала Тоня.
Телефон в кармане Тоньки громко пискнул. Она не спеша достала аппарат. Глянула на экран.

Мам, не ругайся с ней. Пусть подавится. Мы тебе новый участок купим. — 14:20

Тонька сбросила вызов. Сунула телефон обратно в карман брюк.

— Не подавится, — сказала она вслух. — Я свое не отдам.

Любка усмехнулась. Взяла лопату поудобнее. Черенок жалобно скрипнул в ее крепких руках.

— Ну иди. Ставь свой забор. Только я его ночью сожгу дотла.

— Я тебя посажу, Любовь.

— Докажи сначала! — рявкнула Любка. — Свидетелей нет!
Я кашлянула. Любка резко обернулась. Зыркнула на меня своими злыми глазами.

— А ты чего приперлась, Вера? — зашипела она.

— За укропом, — буркнула я.

— Нету укропа! Иди на рынок!

Любка отвернулась. Подошла к меже. Размахнулась лопатой. Ударила по последнему колышку с красной лентой. Железка со звоном отлетела в густую траву. Тонька дернулась вперед. Схватила Любку за рукав старой кофты.

— Руки убери! — заорала Любовь.

— За колышек заплатишь! — крикнула Тоня.

Они сцепились. Толкались в сухой пыли. Я бросила свой укроп. Побежала к ним. Растащила еле-еле. Любка дышала тяжело. Волосы растрепались во все стороны.

— Я тебе жизни не дам, Тонька! — прохрипела она.

— Завтра здесь будет глубокий ров, — спокойно ответила Тоня.

Осень пришла злая. Дожди лили не переставая. Грязь стояла по колено. В октябре 

Тонька наняла мужиков. Они выкопали траншею под фундамент забора. Ровно по той линии, которую суд назначил.

Любка не успокоилась. Вызвала старшего сына из города.

Сергей приехал на огромном черном джипе. Сережа мужик здоровый. Плечи в калитку не пролезают. Привез полный кузов мелкого щебня. И вывалил прямо в Тонькину свежую траншею. Засыпал всё к чертовой матери.

— Пусть только сунется, — громко сказал Сергей матери.

Я стояла на крыльце. Развешивала мокрое белье. Всё отлично слышала.

Тонька вышла из дома. Накинула старую теплую куртку. Подошла к куче щебня. Посмотрела на Сережку исподлобья.

— Убирай, — сказала она тихо.

— Чего? — хмыкнул Сергей.

— Камни убирай с моей земли. Даю один час.

— А то что, тетя Тоня? — засмеялся Сережка. — Полицию вызовешь?

— Вызову.

— Вызывай! — крикнула с крыльца Любка. — Пусть смотрят, как ты чужое имущество воруешь!

Тонька спорить не стала. Достала телефон. Но звонить участковому не спешила. 

Позвонила местным работягам на тракторе. Через час приехал желтый экскаватор. Тонька заплатила водителю пятнадцать тысяч рублей. Наличными. Прямо при Любке купюры отсчитала.

Трактор завел мотор. Опустил ковш. Сгреб весь щебень. И вывалил его прямо на 
Любкины ухоженные грядки. На сортовую клубнику. На озимый чеснок.

— Ты что творишь, идиотка?! — завизжала Любовь.

Она выскочила со двора. Кинулась к трактору по лужам. Рабочий заглушил мотор. Выкурил дешевую сигарету.

— Мы люди наемные, — сказал тракторист. — Нам заплатили, мы перекинули. Вопросы к хозяйке.

Сергей выбежал следом за матерью. Кулаки сжал. На Тоньку попер буром.
— Я тебе сейчас этот щебень в глотку засуну! — заорал Сергеюшка.

Тут уж Тонька полицию набрала. Участковый Смирнов приехал быстро. Долго писал бумажки под дождем. Ходил по грязи сапогами. Ругался матом вполголоса.

— Пишите штраф, — требовала Тонька. — Угроза жизни. И порча моей земли.

— Какая порча?! — плакала Любочка. — Она мне всю элитную клубнику передавила! У меня там сто кустов!

— Ваш щебень? — устало спросил Смирнов.

— Наш!

— Вот и забирайте свои камни.

Смирнов выписал Сергею штраф. Пять тысяч рублей. За мелкое хулиганство. Сережа зло плюнул под ноги Тоньке. Громко хлопнул дверью джипа. Уехал в город.

Любка стояла у заваленной камнями клубники. Смотрела на Тоньку с такой лютой ненавистью, что мне страшно стало за их жизни.

— Будь ты проклята, Антонина, — прошептала Люба.

Тонька поправила мокрый воротник куртки.

— Завтра траншею заново копать начну.

Зима ударила в конце января. Морозы стояли под тридцать градусов. Речка за нашей деревней промерзла глубоко. Но местами лед всегда был тонкий. Ключи там бьют подводные. Все местные об этом прекрасно знают.

До магазина в обход идти долго. Три километра по трассе. А через речку — пять минут ходу.

Я сидела у окна в теплой кухне. Вязала шерстяные носки. Смотрю — Любка по льду идет. Торопится сильно. В руках пакет пустой. Видать, за сахаром собралась.

— Куда ее несет полынью мерить? — подумала я.

Тонька в это время собаку свою выгуливала. У нее пес огромный. Овчарка помесная. 
Гуляла по крутому берегу. С палкой играла на снегу.

И тут раздался треск. Глухой такой. Страшный. Как выстрел.

Я к стеклу прилипла. Любка руками замахала нелепо. Пакет полетел в белый снег. Лед под ней резко просел. Черная ледяная вода брызнула вверх. Любовь ушла по самую грудь.

— Помогите! — страшный крик разнесся над рекой.

Тонька мгновенно обернулась. Собака громко залаяла. Любка барахтается в воде. Лед вокруг нее крошится мелкими кусками. Тянет на дно. Одежда намокла махом. Зимняя фуфайка стала как свинцовая.

— Держись, дура! — закричала Тонька.

Она бросила поводок на снег. Побежала к реке. Я кинула спицы на пол. Накинула теплую пуховую шаль. Выскочила во двор в одних галошах. Пока добежала до берега, 

Тонька уже на льду была.

Она легла на живот. Поползла к черной полынье. Лед под ней угрожающе трещал. Страшно было смотреть.

— Тонька, не лезь! — заорала я с берега. — Обе потонете к чертовой матери!

Она меня не слушала. Ползла упрямо вперед. Доползла до самого края трещины.

— Давай руку! Живо! — крикнула Тонечка.

— Не могу! — выла Любка. — Пальцы не гнутся совсем!

Люба медленно уходила под воду. Лицо синее. Губы белые как мел. Глаза абсолютно безумные от животного страха.

Тонька быстро сняла свою куртку. Бросила толстый рукав Любке прямо в лицо.

— Хватайся зубами, идиотка! Хватайся!

Любка вцепилась в рукав мертвой хваткой. Тонька потащила назад. Лед крошился со звоном. Вода заливала Тоньке лицо. Она рычала от страшной натуги. Тянула изо всех оставшихся сил. Я стояла на берегу. Молилась вслух.

— Давай! Тяни! — шептала я.

Тонька рванула сильнее. Любка тяжелым кулем вывалилась на крепкий лед. Мокрая. Неподъемная. Обе лежали на животе и тяжело дышали. Мороз моментально сковал их мокрую одежду. Тонькина куртка покрылась стеклянной коркой льда.

— Вставай, — хрипло приказала Тонька. — Вставай, иначе прямо тут замерзнем насмерть.

Она подняла непослушную Любку за шкирку. Потащила к высокому берегу. Люба ноги волочила по снегу. Плакала навзрыд детским голосом.

Я подбежала быстрее. Накинула на Любку свою сухую шаль.

— Скорую вызывай немедленно, — бросила мне Тонька.

Ее колотила крупная дрожь. Губы посинели страшно. Собака скулила рядом. Мы вдвоем еле дотащили Любку до моего жаркого дома.

Весна пришла очень поздняя. Только в апреле снег окончательно сошел. Деревенская грязь немного подсохла.

Любовь пролежала в городской больнице ровно три месяца. Двухсторонняя пневмония. Еле вытащили врачи с того света. Сын Сергей к ней мотался каждый божий день.

А Тонька к ней в палату не приехала ни разу. Я к Тоньке заходила часто. Она сама тогда проболела неделю. Отлежалась дома в тепле. Пила горячий чай с сушеной малиной. Собаку свою гладила.

— Ты бы съездила к ней, Антонина, — сказала я как-то раз за столом.

— Зачем мне это? — спокойно спросила Тоня.

— Ну как же. Ты ей жизнь спасла. Она там плачет, бабы говорят. Благодарит тебя всем сердцем.

— Врачам пусть свое спасибо скажет, — отрезала Тонька. — Они ее таблетками лечат.

— Жесткая ты баба, Тоня, — вздохнула я.

Тонька промолчала. Взяла строительную рулетку. Пошла на улицу мерить землю.

В мае она наняла новую бригаду. Они привезли тяжелые железные столбы. Цемент в мешках. Дорогой профнастил. Начали ставить забор. Ровно по той линии, из-за которой всё тогда началось. Траншею залили крепким бетоном. Столбы вкопали намертво. Откусили у Любкиного участка те самые спорные метр восемьдесят.
Деревня гудела как улей. Все только это и обсуждали.

— Стерва эта Тонька, — громко говорила баба Нюра у автолавки. — Человека спасла от смерти, а землю родную не простила. Могла бы и уступить после такого горя.

— А чего ей уступать свое? — спорил хромой дед Миша. — Ее земля. По закону положено. А Любка сама дура старая, что на тонкий лед поперлась.

Я слушала эти споры. Молчала. У каждого своя правда деревенская.

Забор рос быстро. Высокий. Глухой. Темно-коричневого цвета. Ни одной щелочки не осталось. Яблони Любкиного деда оказались впритирку к холодному железу. Ветки ломались и падали.

Тонька ходила вдоль забора каждый вечер. Проверяла работу мужиков. Платила рабочим исправно. Ни с кем в деревне больше не откровенничала.

— Хороший забор поставили, — сказала я ей через сетку-рабицу.

— Надежный, — коротко кивнула Тонечка.

— Любка на днях скоро выписывается из больницы.

— Пусть выписывается. Крепкого здоровья ей.

Тонька повернулась и ушла в пустой дом. Собака послушно побежала за ней. 

Захлопнулась тяжелая дверь.
Она наглухо отгородилась от всего мира.

Июнь две тысячи двадцать шестого года выдался невероятно жарким. Точь-в-точь как тогда, в первый день их страшной ссоры.

Люба вернулась в деревню слабая. Постарела она сильно. Осунулась вся. Волосы совсем седые стали. Ходила медленно, опираясь на деревянную палочку.

В первое же воскресенье она пришла к Тонькиному двору. Постучала костяшками пальцев по темно-коричневому профнастилу. Звук получился гулкий, пустой, будто по гробовой крышке прикрикнула.

Я в этот момент на грядках возилась, пропалывала лук. Услышала этот стук — и сердце у меня сразу в пятки ушло. Думала, ну всё, отлежала Любка в больничке, набралась злости и снова пришла войну за межу открывать. В руках у нее вместо прежней лопаты была сучковатая клюка, сама в выцветшем халате, плечики сухие, висят, как на вешалке.

Тонька выплыла на крыльцо не спеша. Овчарка ее, молча улеглась на крыльце, только ушами поводила. Тоня подошла к калитке, щелкнула задвижкой. Не открыла широкой душой, а так — щелочку оставила.

— Чего тебе, Люба? — спросила она сухо, без злобы, но и без капли жалости.
Любка переступила с ноги на ногу, клюку свою покрепче сжала. Губы у нее задрожали, на щеках проступил болезненный румянец.

— Выйди, Тоня. Разговор есть.

Антонина за калитку выходить не стала. Встала прямо в проеме, руки на груди скрестила — точно так же, как прошлым летом у межи.

— Говори. Я слушаю.

Любка полезла в карман халата. Достала плотный, сложенный вчетверо лист бумаги, уже засаленный по краям. Руки у нее ходуном ходили. Я грешным делом подумала: опять из суда какую-нибудь бумажку выправила через сынка.

— Вот, — Люба протянула документ через щель. — Посмотри.

Тонька на бумагу даже не глянула. Глаза карие, холодные, смотрит Любке прямо в переносицу.

— Что это?

— Справка это. И выписка из районного архива, — тихо, почти шёпотом проговорила Люба, и голос ее впервые на моей памяти не сорвался на визг. — Я, когда в больнице лежала... Сережка по моей просьбе в город по архивам ходил. Землеустроительным. За сорок пятый год, за пятьдесят третий... Тоня, дед мой, покойный Степан, эти яблони не просто так наобум воткнул.

— Люба, суд всё решил, — перебила Тоня отчужденно. — Кадастровый инженер всё разметил. Закон есть закон.

— Да послушай ты! — Люба вдруг опустилась перед калиткой прямо на колени, на пыльную траву. Клюка в сторону отлетела. Я так и ахнула, из рук сорняки выронила. 

— Послушай, Антонина! Дед мой в сорок пятом с фронта вернулся без ноги. Ему этот кусок земли председатель отрезал за боевые заслуги. Только в документы занести не успели — председателя того через месяц в районе сняли, а бумаги сгорели при пожаре в сельсовете. Дед всю жизнь думал, что земля его. Я с детства помню, как он под этими яблонями сидел и плакал... И я верила, что она наша. До последнего вздоха верила!

Антонина посмотрела на Любу сверху вниз. Ни один мускул на ее городском, выточенном лице не дрогнул.

— А при чем тут я, Люба? Я эту землю купила. На честные деньги. По закону. Твой дед умер тридцать лет назад. Документов нет. Вся твоя правда — только в твоей голове.

Любка подмяла под себя мокрый от слез платок, подняла голову. В глазах ее не было ни былой спеси, ни лютой ненависти. Там стояла глубокая, черная, как та январская полынья, тоска.

— Я не просить пришла, Тонька. И не ругаться. Я сказать пришла... Я когда под лед уходила, у меня в голове только одна мысль была: «Слава Богу, отмучилась. Забирай ты эти метр восемьдесят, забирай всё до последнего сантиметра, только бы мне больше с тобой не грызться». А ты меня вытащила. Ты меня, мразь такую, из ада руками своими загребла, куртку свою с себя сорвала... Зачем, Тоня? Зачем ты меня спасла, если земля тебе дороже человека?

В воздухе зависла страшная, тяжелая тишина. Только мухи гудели над раскаленным профнастилом. Тонька стояла не шелохнувшись. Сжала губы в тонкую ниточку. Пот выступил у нее на лбу, хотя стояла она в тени березы.

— На чужое несчастье забор не ставят, — тихо додавила Люба, тяжело поднимаясь с колен и опираясь о железный столбик. — Забирай свои метры. Я завтра Сережку попрошу, он яблони спилит. Чтобы ветки на твой профнастил не лезли. И клубнику оставшуюся выкопает. Живи. Плати налоги.

Люба повернулась и, прихрамывая, поплелась к своему крыльцу. Клюку за собой по пыли волокла.

Тонька смотрела ей в спину. Долго смотрела. Потом медленно подняла с земли брошенный Любой архивный листок, не разворачивая, сунула в карман штанов и ушла в дом. Захлопнула дверь.

Прошел месяц. Июль выжигал деревню дотла. Речка усохла, превратилась в мелкий ручей.

В один из таких палящих дней к дому Тоньки снова подкатил желтый экскаватор. Тот самый, за рулем которого сидел давешний тракторист. За ним приехала бригадная машина с мужиками. По деревне тут же пронесся слух: Тонька решила ров вокруг участка выкопать или гараж на спорных метрах построить. Бабы снова собрались у магазина, языками зачесали.

Я выбежала к калитке. Посмотрю, думаю, что опять за баталия намечается.

Мужики вышли с болгарками, ломом и автогеном. Подцепили новенький, дорогой темно-коричневый профнастил. Раздался оглушительный визг металла. Искры сыпались на сухую траву. Они срезали столбы один за другим. Ровно на протяжении этих пятнадцати метров. Срезали аккуратно, подчистую, а вырытую раньше бетонную траншею начали разбивать отбойными молотками.

Любка выскочила на свой двор, прижала руки к груди, смотрит и глазам своим не верит.

Из дома вышла Антонина. В рабочей одежде, в кепке. Подошла к меже, где рабочие аккуратно складывали срезанные листы железа.

— Верунь! — окликнула она меня. — Иди сюда.

Я подошла, ноги подкашивались.

— Что ты делаешь, Тоня? Ты же за этот забор полмиллиона отвалила!

Тонька даже не повернулась. Достала из кармана тот самый архивный листок, прогладила его ладонью и протянула Любе, которая застыла по ту сторону бывшей границы.

— Твой дед был прав, — сказала Тонька ровным, металлическим голосом. — По закону послевоенных лет, этот участок действительно нарезали ветеранам. В архиве района этих данных не было, а в областном Сережа твой нашел. Мне юрист вчера копию решения поднял.

Любка молчала, только сглатывала сухой ком.

— Забор я перенесу, — продолжала Тоня, показывая рукой назад. — Поставлю обычную сетку-рабицу. Чтобы яблони твои солнце не закрывало. И чтоб ты видела, как я на своей земле работаю.

— Тоня... — прошептала Люба. — Зачем ты деньги тратишь? Оставила бы... Я ж привыкла уже.

— Я привыкать к чужому не собираюсь, — отрезала Антонина. — Я за сорок пять тысяч кадастр отдала, чтобы точно знать, где МОЁ. Вот теперь я точно знаю. Мое — здесь. А твое — там. И ни сантиметром больше мне не нужно.

Она повернулась к рабочим и скомандовала: — Столбы ставьте по новой линии! Натяните сетку. Завтра чтоб всё было чисто.

Снятый профнастил Тонька не продала и не выбросила. Она сложила его ровной стопкой у своего сарая.

Осенью того же двадцати шестого года забор из сетки стоял крепко. Через него было видно весь Любкин сад. Яблони деда Степана в тот год дали невиданный урожай — крупный, красный, наливной апорт.

Люба набрала два самых больших ведра, принесла к Тонькиной калитке. Постучала. Тоня вышла. Посмотрела на яблоки, потом на Любу. — Это тебе, — тихо сказала Люба. 
— С дедовских яблонь. Попробуй. Сладкие.

Антонина молча взяла один плод, вытерла о край куртки и звонко откусила. Пожевала, смотря куда-то поверх Любкиной головы, на прозрачный осенний лес.

— Нормальные яблоки, — сказала Тоня. — В следующем году помогу тебе сухостой обрезать. А то ветки ко мне заваливаются.

— Обрежем, Тоненька, — кивнула Люба и вытерла слезу слепой рукой. — Обязательно обрежем.

Они так и остались стоять у низкой сетки-рабицы — две пожилые, упрямые бабы, разделенные тонкой стальной проволокой, через которую теперь пролегала не вражда, а чистая, спасенная из под льда человеческая жизнь.

Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг https://t.me/NightStoryNotifyBot