Нина

Нина
2 мая 2025

Мое восприятие бабушек долгое время было одноклеточным. В лучшем проявлении бабушка — это такая Арина Родионовна: теплая печка, рядом с которой уютно засыпать в стужу. Уменьшительно-ласкательный суффикс делал свое дело — форматировал восприятие. Помимо тепла и уюта она еще и в хозяйстве может пригодиться: вон, классик даже выпивал с нею вместе.


Темную сторону бабушек я видел сквозь собирательный образ Бабы Яги. Действительно, к старости некоторые женщины наживают себе острые лица, о которые можно порезаться с первого взгляда. Никакого уюта в них нет — окна нараспашку и отовсюду сквозит какая-то внутренняя бездомность.

Однажды я сидел в гостях у друга детства. Мне тогда было лет двадцать, я оканчивал институт. Мы с ним вспоминали свое советское счастливое голодранство, рассматривая старые фотографии. Я обратил внимание на раритетный альбом со спутником на обложке, лежавший в глубине ящика.

— О, это моей бабушки, ничего интересного, — прокомментировал друг.

Я все же попросил разрешения посмотреть.


— Бабуль, можно Олег твой альбом посмотрит? — крикнул друг.

— Да, конечно! — прилетело обратно из соседней комнаты через коридор.


Бабушка жила в той же квартире вместе с родителями друга и с ним самим.


Я открыл альбом на первой странице и принялся листать. Ничего выдающегося: обычные желтые листья чьей-то судьбы, как в любом парке по осени, как в любой жизни в старости; снимки детей, женщин, мужчин, черно-белого неба, серого солнца, застывшего навеки моря, горделивых зданий, от которых сейчас и кирпича не найти.

Но на середине альбома я задержался. Меня зацепили несколько похожих фотографий какой-то девушки. Это была полноценная фотосессия, прям в стиле социальных сетей, только с налетом ретро. Девушка позировала в интерьере. На заднем плане мелькали то старый ламповый радиоприемник, то картины на стенах, то окно с гардинами. Снимки были очень качественные, даже профессиональные, словно с обложки журнала.

Возможно, это впечатление возникало от того, что девушка на фото была божественно хороша. Я даже как-то застеснялся ее красоты. Мне показалось, что если я посмотрю чуть подольше, то рискую в нее влюбиться, — хотя тогда я еще не был женат, тогда мне еще было можно.


Девушка на пожелтевших карточках улыбалась так, что черно-белые фотографии на мгновение становились цветными. Она улыбалась до перехватывания горла, до бабочек у меня в животе.


Я поспешил перевернуть страницу.


Затем шли еще какие-то снимки, все современнее и современнее, а в конце альбома, на последних листах, я уже без труда узнавал бабушку моего друга — на даче, на лавочке, за столом.

Я закрыл альбом и вернул его другу.

— Интересно, — процедил я из вежливости, — девушка там одна на фото, очень ничего. Родственница ваша?


— А, — протянул товарищ, сразу поняв, о чем я говорю, — ага, родственница. Бабушка моя.

Я несколько секунд просидел молча, пока мой чайник не закипел. После взял альбом у друга обратно, буквально вырвал из рук. Открыл посредине на странице с фотографиями девушки. Перелистал в конец на страницу с фотографиями бабушки. Потом отмотал назад. Затем перемотал вперед. Проделал этот нехитрый мультипликационный трюк еще пару раз.

— Это та же самая бабушка, что и на последних фото? — задал я один из своих фирменных идиотских вопросов.

— Та же, та же, — ответил друг с интонацией «и тебя вылечат».

Я держал в руках альбом, ошарашенный, и внутри меня искрился разорванный напополам шаблон.

В этот момент в коридоре раздалось шарканье, и в нашу комнату вошла бабушка. Она принесла нам на подносе чай с пряниками.

— Ой, бабуля, да не стоило, — сказал ей друг.

Старушка поставила поднос и выпрямилась. Она не сразу ушла, видимо, ей нужно было отдышаться. Ей тогда было уже слегка за восемьдесят. Слышала она прекрасно, а вот ноги слушались плохо, как бы ни пытался докричаться до них мозг. Пожилая женщина смотрела прямо на меня. Мне стало неловко. Я поднял альбом, открытый на ее девичьих снимках, и произнес вторую идиотскую фразу за день:

— А это Вы!


Она всплеснула руками, словно увидела привидение. И улыбнулась. Той самой улыбкой со старой фотографии... И в этот момент кто-то запустил современный голливудский блокбастер со спецэффектами.


Бабушка на моих глазках начала рассыпаться на пиксели. Пучок седых волос порвал резинку и разбежался на тысячи чернющих змей. Морщины моментально разгладились, как будто по ее лицу провели утюгом времени. Глаза засверкали, точно их протерли от пыли.


Улыбка не стареет. Передо мной стояла потрясающая красавица, девушка с пожелтевшего снимка. По комнате вокруг нас летали бабочки, выпорхнувшие у меня из живота.

Как часто наши бабушки для нас — это всего лишь последняя страница фотоальбома. Как опрометчиво мы забываем перевернуть ее, чтобы увидеть чудо стариковской молодости. Как сложно нам поверить в то, что под Поленовым скрывается Айвазовский, что в тихом пруду тоже могли бушевать девятибалльные страсти.

Как жаль, что наши старики уходят от нас неразгаданными и нераскрытыми, как старый фотоальбом.