Кулинарное искусство

Кулинарное Искусство
11 мая в 05:27

Цыганку втолкнули в камеру к матёрым преступницам. Охранники заливались смехом: «Сейчас её на куски разорвут!» Но они мигом заткнулись, когда она взяла начальника колонии за руку.

Поезд остановился на станции Свирьково глубокой ночью, но никто не вышел проводить единственную пассажирку на перрон.

Зоя Мирославовна стояла под козырьком деревянного вокзала, вдыхая колючий декабрьский воздух, который пах прелой хвоей, мазутом и вечностью.

Её баул из грубой мешковины стоял у ног, в правой руке она сжимала узелок с материнской иконой, а левая непроизвольно тянулась к воротнику пальто, под которым на сыромятном ремешке висел медный складень — единственное, что у неё не отняли во время долгих разбирательств в губернском суде.

Станционный смотритель, закутанный в тулуп до самых бровей, махнул рукой куда-то в сторону тёмной дороги и прокричал сквозь ветер:

— До скита семь вёрст, ежели через Забытый лог пойдёте. Только не советую, барышня, там нынче метель злая крутит. Переночуйте у нас в зале ожидания, а по свету кто-нибудь из ихних монашек на дровнях приедет.

— Мне не привыкать к метелям, — ответила Зоя, и голос её прозвучал так спокойно, что смотритель на мгновение перестал жевать потухшую трубку и всмотрелся в лицо женщины.

Она была невысока, но держалась прямо, как сосна на скале.

Тонкие черты лица, бледная кожа, почти прозрачная в свете керосинового фонаря, и глаза — тёмные, глубокие, в которых, как в торфяных озёрах, не отражалось ничего, кроме звёзд.

Ей можно было дать и восемнадцать, и тридцать — возраст словно стёрся под действием какой-то внутренней силы, не имеющей отношения к прожитым годам.

Зоя подняла баул и шагнула за круг света.

Дорога на Крестовоздвиженский скит была не просто тёмной — она была живой.

Вековые ели смыкали над ней лапы, образуя туннель, в котором ветер пел на сотни голосов, а снег, срывающийся с ветвей, напоминал белую крупу, отбрасывающую призрачные тени.

Зоя шла, не ускоряя шага, и каждые сто саженей останавливалась, чтобы переложить узелок из одной руки в другую и проверить, не ослаб ли ремешок с медным складнем.

Её направили сюда особым указом — не в ссылку и не в заточение, а на «пожизненное покаяние и исправление под духовным присмотром».

Так гласила бумага, подписанная судебным приставом Тарасовым.

На самом деле всё было сложнее: в губернском городе Берестье случился пожар, уничтоживший дом купца Кособродова, и в поджоге обвинили Зою.

Её вина не была доказана, но и оправдана она не была — следователь заявил, что дело «попахивает чародейством», а поскольку время стояло просвещённое и за колдовство уже не сжигали, то лучшим решением сочли убрать опасную женщину с глаз людских.

В глухой скит, под надзор игуменьи, где Зоя проведёт остаток дней за ткацким станком и чтением Псалтири.

Никто не спросил у неё, правда ли то, что говорят.

А говорили разное.

Что Зоя способна увидеть в человеке самое сокровенное, едва заглянув в глаза.

Что она лечит наложением рук и заговаривает кровь.

Что в детстве её нашла в лесу старая травница Мирослава, воспитала как внучку и передала все тайные знания, которые собирала чуть ли не с языческих времён.

Сама Зоя в ответ на расспросы лишь улыбалась одними уголками губ и говорила:

«Люди болтают лишнее, а я просто умею слушать тишину».

К полуночи метель усилилась, и Забытый лог встретил её воем, который выворачивал наизнанку само понятие тишины.

Зоя поняла, что идти дальше опасно, и свернула к скале, в которой темнел провал — старая часовня, вырубленная в камне неизвестно кем и когда.

Она вошла внутрь, нащупала в темноте холодную скамью и села, прислонившись спиной к шершавой стене.

Ветер остался снаружи, но здесь, в кромешной тьме, было слышно, как где-то глубоко под землёй течёт вода — монотонно, размеренно, словно пульс каменного сердца.

Она развязала узелок, достала ломоть чёрного хлеба и маленькую луковицу.

Поужинав, Зоя прикрыла глаза и начала читать про себя молитву, но не ту, что написана в книгах, а свою — простую, как песня, услышанная в раннем детстве от Мирославы.

Слова капали в темноту, как капли воды, и постепенно вокруг неё начало сгущаться что-то, чему нет названия в человеческом языке.

Она это чувствовала всегда — с тех пор, как помнила себя.

Присутствие мира, лежащего сразу за видимым, как изнанка у вышивки.

Того мира, где время течёт не вперёд, а в сторону, и где можно увидеть человека насквозь — до самого дна, где прячется его боль.

Утром метель стихла, и к часовне, словно зная, где искать, подъехали двое саней.

На передних сидела высокая старуха в чёрном платке и овчинном полушубке поверх монашеского одеяния.

Лицо её, обветренное и строгое, напоминало лик с фрески, которую пощадило время, но не пощадили сырость и копоть.

— Ты и есть та самая Ветрова, которую к нам на исправление прислали? — спросила старуха без приветствия, оглядывая Зою с головы до ног. — Садись. Настоятельница велела доставить тебя к обедне. Тут недалеко.

Зоя села в сани, и лошадь тронулась, хрустя снегом.

Старуха, которую звали инокиня Марфа, правила молча, лишь иногда покрикивая на лошадь через плечо.

Дорога петляла между сугробами, потом спустилась в долину, где среди заснеженных полян ютились деревянные постройки, обнесённые высоким частоколом.

За частоколом виднелась колокольня, лишённая креста, и несколько приземистых корпусов, похожих на казармы, только с узкими окнами, забранными решётками.

— Что, не ожидала такого? — усмехнулась Марфа, заметив взгляд Зои. — Думала, скит — это цветочки, птички да пение херувимское? Нет, матушка, здесь всё по-другому. Наш Крестовоздвиженский скит — место скорбного труда. Здесь такие, как ты, отмаливают грехи. Кто свои, а кто — чужие, по суду назначенные.

— Я не считаю себя грешной, — спокойно ответила Зоя.

— Все так говорят, — отрезала Марфа. — А потом начинают выть в подушку по ночам. Ничего, привыкнешь.

Скит представлял собой поселение из трёх десятков деревянных домиков-келий, большой трапезной, выстроенной на манер старинной русской избы, и храма из посеревшего от времени кирпича, стоявшего в самом центре, словно корабль среди волн.

Вокруг, насколько хватало глаз, простирались заснеженные поля, а за ними — тёмная стена леса.

У ворот их встретила группа женщин в одинаковых серых шубах и пуховых платках поверх скуфей.

Они только что вернулись с работ на лесоповале и теперь стояли полукругом, глядя на новоприбывшую.

Зоя насчитала около пятнадцати человек разного возраста — от юных послушниц, почти девочек, до седых сморщенных старух.

Все они выглядели измождёнными, но глаза их сохраняли тот особый, въедливый блеск, который бывает у людей, долгое время отрезанных от внешнего мира и развлекающих себя наблюдениями за ближними.

— Это Зоя Ветрова, из Берестья, — объявила Марфа, спрыгивая с саней. — Будет жить с нами. Настоятельница определит её в пекарню или в прядильню. А пока пусть постоит, обождёт.

Марфа ушла в главный корпус, а Зоя осталась стоять во дворе под взглядами пятнадцати пар глаз.

Женщины молчали, но молчание это было густым, насыщенным любопытством и чем-то ещё — тревогой, ожиданием, словно они чуяли, что новенькая не простая.

Наконец из толпы вышла одна — широкая в кости, с руками, покрытыми шрамами от ожогов, и лицом, которое когда-то, возможно, было красивым, пока его не изуродовал рубец, идущий от правого виска до подбородка.

Она приблизилась к Зое вплотную, нарушая все неписаные правила приличия, и долго всматривалась в лицо женщины.

— Ты не монашка, — сказала она низким, прокуренным голосом. — Ты кто такая? В тебе что-то… не то.

— Меня зовут Зоя, — ответила та. — А что «не то» тебе почудилось?

— Не пререкайся со старшей, — осадила её другая женщина, тощая и вертлявая, с лицом, изрытым оспой. — Это наша рясофорная инокиня Фотиния, она здесь за старшую после матушки-настоятельницы и игуменьи.

— Оставь её, Фотя, — подала голос третья, совсем юная девушка с коротко стриженными волосами и синяком на скуле. — Она только приехала, дай человеку отдышаться.

— Заткнись, Пелагея, — не оборачиваясь, бросила Фотиния. — Получишь своё на вечерней проверке.

Продолжение следует по ссылке на сайте: vk.cc/cXBbmk